Информация о материале

Андрей Малец

События

19 мая 2026

Шотландский депутат, репарации Палестине и ощущение, что мир срочно требует ремонта

Иногда новость выглядит так, будто реальность опять потеряла инструкцию по эксплуатации.

В парламент Шотландии избран Q Manivannan — представитель шотландских «зелёных», выходец из Индии, небинарный политик, находящийся в Великобритании по временной визе. И почти сразу после избрания вокруг нового депутата разгорелся скандал: Manivannan поддержал инициативу, где говорится о программе «репаративной справедливости» от Шотландии палестинскому народу и расследовании «исторического и современного соучастия Шотландии» в колонизации и оккупации Палестины. Об этом сообщили The Telegraph, GB News и Times of India со ссылкой на манифест Art Workers for Palestine Scotland, который был поддержан рядом кандидатов до выборов. И вот здесь хочется не просто спорить. Хочется открыть окно, вдохнуть и честно сказать: мир немного сошёл с ума. И, похоже, его правда пора ремонтировать.

Не потому, что депутат — мигрант. Не потому, что депутат — небинарный человек. Личные признаки не должны становиться дубинкой для политического спора. Взрослая критика начинается не там.

Проблема в другом. В том, что человек, избранный в парламент Шотландии и сам ещё находящийся в подвешенной визовой ситуации, выходит в публичную повестку с идеей, чтобы шотландское государство и, следовательно, шотландские налогоплательщики участвовали в репарационной логике по отношению к конфликту, который и без того является одной из самых болезненных тем мировой политики.

Это уже не просто позиция. Это симптом. У Manivannan действительно есть отдельный спорный контекст вокруг иммиграционного статуса. По сообщениям The Times, ITV и Scottish Sun, политик находился в стране по студенческой визе и теперь должен решить вопрос с дальнейшим пребыванием, чтобы отработать полный парламентский срок; консерваторы призывали Home Office проверить правовую сторону ситуации. При этом в ряде публикаций подчёркивается: сам факт избрания иностранного гражданина с правом пребывания не обязательно незаконен, но вызывает серьёзный спор о прозрачности, правилах и доверии избирателей.

И тут возникает вопрос, который нельзя замести под ковёр красивыми словами о прогрессе, справедливости и новой политике: кого именно представляет депутат — и перед кем он в первую очередь обязан отвечать?

Шотландцы сегодня живут не в абстрактной моральной лаборатории. У них есть налоги, цены, аренда, NHS, школы, транспорт, коммунальные счета, кризис доверия к политике и ощущение, что власть слишком часто занята красивыми жестами вместо тяжёлой повседневной работы. На этом фоне идея репараций Палестине за «соучастие Шотландии» выглядит не как высокий гуманизм, а как попытка повесить на местного налогоплательщика ещё одну символическую историческую вину.

Можно сочувствовать палестинцам.
Можно критиковать войну.
Можно требовать гуманитарной помощи.
Можно спорить о международном праве.

Но когда региональный парламент превращают в площадку для глобального морального счета, где платить должен обычный человек из Глазго, Эдинбурга или Данди, — это уже политический театр с очень дорогими билетами.

Британские консерваторы отреагировали резко. Заместитель лидера шотландских консерваторов Рэйчел Хэмилтон заявила, что обычные шотландцы будут возмущены идеей, что налогоплательщики должны финансировать подобную инициативу, особенно на фоне высоких налогов и проблем общественных служб. GB News также отмечает, что шотландские «зелёные» как партия не утверждали именно этот манифест, но заявляли о поддержке международных призывов к репарациям для стран, пострадавших от колониализма.

И это важная оговорка. Не надо приписывать всей партии дословно каждый пункт активистского манифеста. Но и делать вид, что ничего не произошло, тоже нельзя. Потому что современная политика всё чаще живёт именно так: радикальная формулировка сначала появляется как «активистский документ», потом получает подписи, потом становится частью медийного скандала, потом её пытаются смягчить, а потом она всё равно остаётся в общественной памяти как ещё один пример отрыва политического класса от земли.

Самое неприятное здесь — не сама дискуссия о Палестине. Дискуссия нужна. Самое неприятное — ощущение, что политика всё чаще превращается в соревнование моральных деклараций. Чем дальше тема от повседневной ответственности перед собственными избирателями, тем красивее можно говорить. Чем меньше прямой управленческой конкретики, тем больше слов о «исторической вине», «репаративной справедливости» и «деколониальном будущем».

Но государство — это не кружок символического покаяния.
Парламент — не арт-резиденция.
Бюджет — не доска для моральных лозунгов.

Если Шотландия хочет помогать людям в кризисе — это один разговор. Гуманитарная помощь, медицинские программы, поддержка беженцев, дипломатические инициативы, давление за прекращение насилия — всё это может быть предметом нормальной политики. Но репарации за «соучастие в колонизации Палестины» — совсем другая конструкция. Она требует доказательной базы, исторической точности, юридической логики и честного ответа: кто платит, кому, за что, по какой процедуре и почему именно шотландский налогоплательщик должен становиться участником этого расчёта.

Без этих ответов всё превращается в красивый жест для своих.
А красивые жесты за чужой счёт — старейший жанр политического лицемерия.

Есть ещё одна деталь. Вокруг Manivannan слишком быстро начали смешивать всё в одну раздражённую кашу: миграционный статус, гендерную идентичность, Палестину, «зелёных», налоги, Шотландию, антиколониальную повестку. Это удобный коктейль для громких заголовков, но плохая основа для честного анализа.

Критиковать надо не то, кем человек является.
Критиковать надо то, что человек предлагает и какую политическую систему это вскрывает.

А вскрывает это многое.

Систему, в которой человек с неопределённым долгосрочным правом пребывания может стать депутатом на полный парламентский срок, а избиратели не всегда понимают, какие риски это создаёт. Систему, в которой локальная политика всё чаще подменяется глобальной символикой. Систему, в которой партии используют язык справедливости так широко, что он начинает терять связь с конкретными людьми, которые платят счета. Систему, где внешний моральный жест иногда оказывается привлекательнее, чем скучная работа по ремонту школ, больниц, дорог и доверия.

Вот что нужно ремонтировать.

Не чью-то идентичность.
Не чьё-то происхождение.
А политическую машину, которая всё чаще производит не решения, а позы.

Потому что мир действительно выглядит так, будто сошёл с ума. Но лечится он не травлей людей и не истерикой в комментариях. Он лечится возвращением ответственности: кто избран, кем избран, на какой срок, с каким правовым статусом, с какими обязательствами перед избирателями и с каким пониманием, что бюджет — это не волшебный мешок для красивых внешнеполитических лозунгов.

И если парламент Шотландии хочет обсуждать Палестину — пусть обсуждает серьёзно. С фактами, юридикой, историками, экономистами, дипломатами и ясной политической рамкой.

А не так, будто весь мир — это семинар по моральному превосходству, где счёт в конце почему-то приносят обычному налогоплательщику.

Теперь вы знаете больше

Информация о материале

Андрей Малец

События

19 мая 2026

Во время охранных раскопок под Иерусалимом нашли 50-метровый туннель, высеченный в скале. Археологи пока не знают, кто его создал, когда и зачем — но ясно одно: это был масштабный и продуманный проект.

Под Иерусалимом нашли древний 50-метровый туннель. Археологи пока не знают, кто и зачем его прорыл

Иерусалим вообще не умеет вести себя как обычный город. В нормальных местах перед строительством нового района находят старые трубы, фундаменты, мусор, иногда чей-то забытый сарай. В Иерусалиме — пожалуйста: высеченный в скале монументальный туннель неизвестного возраста и назначения.

Недалеко от кибуца Рамат-Рахель, на южной окраине Иерусалима, археологи Управления древностей Израиля обнаружили древний подземный ход длиной около 50 метров. Его нашли во время охранных раскопок перед строительством нового жилого района, который продвигает Управление земель Израиля. По данным The Jerusalem Post, объект достигает примерно 5 метров в высоту и около 3 метров в ширину. Вход ведёт вниз по вырубленной в скале лестнице. Уже одно это звучит как начало хорошего археологического триллера — но дальше ещё интереснее.

Потому что археологи пока не могут уверенно сказать главное: когда туннель был создан и зачем.

Руководители раскопок от IAA, доктор Сиван Мизрахи и Зиновий Мацкевич, подчёркивают, что вырубка была выполнена чрезвычайно тщательно. Это не случайная пещера, не стихийная щель в породе и не бытовая яма. Кто-то вложил в работу огромные ресурсы, людей, планирование и инженерное понимание. Мацкевич в разговоре с The Times of Israel отметил: сначала находку могли принять за естественную карстовую полость, но затем стало ясно — перед исследователями искусственно созданный объект, требовавший значительных усилий.

И вот здесь начинается самое вкусное для археологии: ясность заканчивается.

Сначала исследователи предположили, что это могла быть древняя водная система. Для Иерусалима такая версия звучит логично: вода здесь всегда была вопросом выживания, политики и инженерии. Но стены туннеля не оштукатурены, а для водных сооружений штукатурка обычно необходима, чтобы вода не уходила в породу. Геологи также не нашли в этом районе признаков подземных водоносных горизонтов или следов накопления воды. Версию пришлось отложить. Красиво, но не сходится.

Потом рассматривали промышленное или сельскохозяйственное назначение. Но и тут всё уткнулось в масштаб. Слишком большая работа, слишком монументальный ход, слишком мало аналогов рядом. Для частного хозяйственного объекта это выглядит чрезмерно. Как если бы кто-то решил построить винный погреб размером с метро — вроде возможно, но вопросы возникают сразу.

Главная рабочая версия на сегодня — каменоломня. Возможно, туннель пробивали, чтобы добраться до слоя мягкого мела или строительного камня, пригодного для добычи или производства извести. В пользу этой версии говорят обломки породы на полу и вертикальная шахта в потолке, которая могла служить вентиляцией. Но и эта версия пока остаётся предположением, а не окончательным ответом. Археологи не исключают и другой вариант: проект могли начать, но так и не завершить.

Самая раздражающая — и одновременно самая прекрасная — деталь: датировки нет.

Внутри не нашли артефактов, которые можно было бы надёжно связать именно со временем строительства туннеля. По словам Мацкевича, в районе встречались фрагменты керамики и даже доисторические кремнёвые орудия, но они не относятся напрямую к созданию самого объекта. Это как если бы история оставила огромную подпись на скале, но забыла поставить дату.

При этом сам туннель, по мнению исследователей, точно не современный. Он был заполнен слоями материала, которые накапливались сотни, а возможно, тысячи лет. Мацкевич предположил, что сооружение может быть как минимум двухтысячелетней давности — возможно, римского периода или даже более раннего времени, — но честно добавил: уверенности пока нет.

Контекст места делает находку ещё интереснее. Рядом расположены важные археологические зоны: Тель Рамат-Рахель, где фиксировали поселения от Железного века до исламского периода, и общественное здание эпохи Первого Храма в районе Арнона. То есть туннель найден не «в чистом поле», а в ландшафте, где история лежит слоями и иногда, кажется, сама выбирает, когда вылезти наружу.

В нормальной археологической новости обычно есть спокойная схема: нашли объект, датировали, объяснили, показали фото, разошлись. Здесь всё наоборот. Нашли огромный объект — и почти каждый ответ оказался предварительным. Кто прорыл? Неизвестно. Когда? Неизвестно. Зачем? Скорее всего, добыча камня или мела, но не точно. Завершили ли проект? Тоже не ясно.

И именно поэтому эта история так цепляет.

Мы привыкли думать, что археология — это наука о прошлом, которое уже произошло и потому должно быть послушным. Но на деле прошлое часто ведёт себя как плохой свидетель: многое видело, мало говорит, путает детали и оставляет слишком много пустых мест.

Туннель под Рамат-Рахель — как раз такое пустое место. Только очень большое, высеченное в скале.

И есть в этом почти философская ирония. Над землёй строят новый район: 488 жилых единиц, школы, детские сады, коммерческие пространства. Будущее входит в землю с планом, экскаваторами и документацией. А земля отвечает: подождите, у меня тут кое-что осталось. The Jerusalem Post пишет, что туннель планируют интегрировать в общественный археологический парк внутри нового района.

Это правильное решение. Потому что такой объект жалко просто закрыть отчётом и засыпать обратно. Он слишком хорош как напоминание: в Иерусалиме даже новая застройка всегда строится поверх чужих загадок.

И, возможно, именно это делает город таким невозможным. Здесь история не лежит в музеях аккуратно под стеклом. Она вмешивается. Проваливается под ноги. Выходит из скалы. Ломает строительный график. Заставляет инженеров, археологов и чиновников снова договариваться с теми, кто давно умер, но всё ещё оставляет свои туннели в самых неподходящих местах.

Пока у находки нет финального объяснения. И это нормально. Иногда археология ценна не тем, что сразу даёт ответ, а тем, что возвращает нам способность удивляться.

Под Иерусалимом нашли 50-метровый туннель.
Кто его прорыл — неизвестно.
Зачем — тоже не до конца ясно.
Но одно уже очевидно: кто бы это ни сделал, он работал не случайно.

А значит, где-то под будущим жилым районом всё ещё лежит вопрос, высеченный в камне.

Теперь вы знаете больше

Информация о материале

Сергей Гончарук

События

19 мая 2026

В гибели основателя Mango теперь подозревают его сына: семейная трагедия стала делом о возможном убийстве

История, которая сначала выглядела как несчастный случай в горах, внезапно превратилась в один из самых громких криминальных сюжетов европейского бизнеса.

Полиция Каталонии задержала Джонатана Андика, сына основателя Mango Исака Андика, погибшего в декабре 2024 года во время похода в районе горного массива Монтсеррат недалеко от Барселоны. По данным Reuters, AP, The Guardian и El País, следствие теперь рассматривает смерть миллиардера не только как трагическое падение, а как возможное убийство. Дело находится под судебной тайной, поэтому деталей пока немного — и именно это делает историю ещё более напряжённой.

Исаак Андик погиб 14 декабря 2024 года. Ему был 71 год. По первоначальной версии, он сорвался с высоты во время прогулки по горной местности. Рядом с ним в тот момент был его сын Джонатан — по сообщениям испанских СМИ, единственный очевидец произошедшего. Сначала трагедию воспринимали как несчастный случай, но позднее у следствия появились вопросы: дело было возобновлено, а затем переквалифицировано в расследование возможного убийства. AP пишет, что расследование было вновь открыто в марте 2025 года, а Джонатан Андик теперь доставлен в суд в Мартореле.

По данным El País, подозрения возникли из-за противоречий в показаниях Джонатана и результатов анализа его мобильного телефона. Издание также пишет, что отец и сын ранее переживали напряжённый период в отношениях, в том числе после того, как Джонатан недолго руководил Mango в 2014 году, а затем Исаак Андик вернулся к управлению компанией. Важно: на данный момент это версия следствия и публикации СМИ, а не судебный вывод о виновности.

Семья Андика через представителя заявляет о сотрудничестве со следствием и настаивает на невиновности Джонатана. Reuters передаёт, что представитель семьи подтвердил его готовность сотрудничать с властями и подчеркнул веру семьи в его невиновность. Mango от комментариев по делу отказалась.

Исаак Андик был одной из самых заметных фигур европейской модной индустрии. Он родился в Стамбуле, переехал в Каталонию в 1960-х, а в 1984 году основал Mango — бренд, который стал одним из главных конкурентов Zara и вырос в глобальную сеть. AP сообщает, что Mango сегодня работает примерно в 120 рынках и имеет около 2900 магазинов, а в 2025 году компания показала рекордную выручку €3,8 млрд.

И вот теперь за историей модного гиганта тянется не только бизнес-биография, но и почти шекспировская тень: миллиардер, горы, падение, наследство, сын — единственный свидетель, закрытое расследование и вопрос, который испанская полиция теперь задаёт уже вслух.

Состояние Исака Андика Forbes оценивал примерно в $4,5 млрд. El País пишет о спорах вокруг наследства после его смерти, включая претензии его партнёрши, которые, по данным издания, позднее были урегулированы. И это, конечно, сразу добавляет истории ещё один слой: когда речь идёт о миллиардном состоянии, любая семейная драма перестаёт быть только семейной.

Пока в этой истории слишком много неизвестного. Следствие засекречено. Официальной версии суда нет. Джонатан Андик имеет право на презумпцию невиновности. Но сам поворот уже стал громким: гибель человека, построившего одну из крупнейших fashion-империй Европы, больше не выглядит для испанских правоохранителей простой трагедией на горной тропе.

Mango всегда продавала массовую моду: витрины, силуэты, сезонные коллекции, красивую доступность. Но за фасадом бренда теперь разворачивается совсем другая история — не про одежду, а про власть, семью, деньги и ту пугающую минуту, после которой жизнь империи меняется навсегда.

Иногда бизнес-драмы начинаются в советах директоров.
А иногда — на горной тропе, где рядом были только отец, сын и пропасть.

Теперь вы знаете больше

Информация о материале

Андрей Малец

События

19 мая 2026

Дворец Валерия Когана в Кесарии снова ищет покупателя. Цена — $210 млн после снижения с $260 млн. Мрамор, золото, бассейны, барокко и вопрос: кому сегодня нужен такой символ богатства?

Израильский дворец Когана снова продают. Теперь “всего” за $210 млн

Есть недвижимость, которую продают как дом. А есть недвижимость, которую продают как декорацию к сериалу о власти, деньгах и плохих отношениях минимализма с золотом.

Дворец Валерия Когана в Кесарии снова оказался в центре внимания израильского рынка люкса. По данным Globes, российско-израильский бизнесмен снизил запрашиваемую цену за особняк с $260 млн до $210 млн. Скидка, конечно, почти народная: минус 50 миллионов долларов — и всё ещё нужно найти покупателя, у которого случайно завалялись две сотни миллионов, любовь к мрамору и терпимость к интерьеру, где слово «скромно» явно не проходило кастинг.

Особняк находится в Кесарии, одном из самых престижных и закрытых районов Израиля, недалеко от Средиземного моря. В 2020 году The Times of Israel писал, что резиденция площадью около 6 400 кв. м стоит на участке примерно 11 дунамов — около 2,7 акра — и включает четыре спальни, семь ванных комнат, спа, спортзал, крытый и открытый бассейны, винную комнату, бильярдную, домашний кинотеатр и другие радости жизни, к которым обычный человек обычно прилагает фразу: «А это всё точно один дом?»

Внутри — мрамор, оникс, дорогие породы дерева, шелковые ковры, барокко, рококо и элементы из 14-каратного золота. Если где-то в мире существует музей фразы «чтобы дорого было видно сразу», то этот дом мог бы быть его главным экспонатом. Минимализм, кажется, действительно вышел покурить — и решил не возвращаться.

Сам дом давно живёт не только как объект недвижимости, но и как отдельный персонаж израильского рынка. В 2020 году его выставляли примерно за $259 млн, что сделало объект рекордным для Израиля. Потом цена менялась: в 2022 году The Times of Israel писал о снижении до $149,5 млн, а Forbes Israel в 2023-м упоминал уже $109 млн как драматически сниженный ценник. Сейчас, по сообщению Globes, речь снова идёт о более высокой планке — $210 млн. И это уже отдельная история: даже цена этого дворца ведёт себя как герой сериала — уходит, возвращается, падает, поднимается и явно не хочет простой биографии.

Коган — фигура непубличная, но с очень публичной недвижимостью. Forbes указывал его как владельца московского аэропорта Домодедово, а позднее российские и международные медиа писали о национализации и продаже Домодедово после изъятия актива российским государством. Reuters сообщал, что Россия продала национализированный аэропорт структуре Шереметьево в январе 2026 года, уже после того как актив перешёл под контроль государства.

Последние годы фамилия Когана всё чаще появляется не в связи с покупками, а в связи с продажами. В 2024 году Calcalist/CTech писал, что он продал пентхаус в башне SEA ONE в Тель-Авиве примерно за 120 млн шекелей — около $32–33 млн, причём раньше, по данным издания, хотел получить за объект как минимум вдвое больше. В 2025 году The Moscow Times со ссылкой на New York Post сообщал о продаже его нью-йоркского пентхауса рядом с Central Park за $33,89 млн — тоже заметно ниже первоначальных ожиданий.

То есть дворец в Кесарии — часть более крупной картины. Это не просто «богатый человек продаёт дом». Это история о том, как меняется рынок суперлюкса, как политические и финансовые обстоятельства заставляют даже очень большие состояния пересобирать активы, и как недвижимость, построенная как демонстрация силы, внезапно сталкивается с простой рыночной правдой: купить могут многие хотеть, но реально купить — совсем другой вид спорта.

У таких домов есть странная проблема. Они слишком индивидуальны, чтобы быть просто ликвидным активом. Обычная элитная недвижимость продаёт вид, район, метры, приватность, безопасность. А дворец Когана продаёт ещё и характер. Очень громкий характер. Барокко, рококо, золото, колонны, мрамор, бассейны, масштаб, почти театральная демонстративность. Это не дом, который легко «переосмыслить». Это дом, который сначала надо психологически выдержать.

И здесь возникает главный вопрос: кто сегодня покупатель такого объекта?

Не просто богатый человек. Очень богатых людей достаточно. Вопрос в другом: нужен ли им именно такой символ? Мир люкса заметно изменился. Новые деньги часто хотят приватности, архитектурной чистоты, технологичности, экологичности, тишины, умного света и интерьера, который говорит «я могу себе позволить не доказывать». А дворец Когана говорит противоположное: «доказательство уже встроено в каждую колонну».

Это не хорошо и не плохо. Это просто другой язык богатства. Более ранний, более имперский, более театральный. Дом как корона. Дом как заявление. Дом как личный Версаль на израильском побережье.

Но рынок не всегда любит слишком громкие заявления. Особенно когда их нельзя уменьшить до нормального человеческого масштаба.

Кесария, конечно, остаётся сильным аргументом. Закрытость, статус, море, виллы, безопасность, близость к элитной израильской недвижимости — всё это работает. Но даже Кесария не отменяет того, что объект за $210 млн требует покупателя совершенно особого типа. Не просто инвестора. Не просто коллекционера недвижимости. А человека, который захочет жить в пространстве, где дом не сопровождает владельца, а почти конкурирует с ним за внимание.

В этом смысле дворец Когана — почти зеркало эпохи. Он был построен как памятник избыточности: когда глобальные деньги уверенно перемещались между Москвой, Нью-Йорком, Тель-Авивом, Кесарией и другими точками роскошной карты мира. Теперь этот памятник пытаются продать в мире, где деньги стали осторожнее, происхождение капитала проверяют тщательнее, а сверхдорогая недвижимость уже не всегда выглядит как безусловная победа.

Иногда она выглядит как очень красивая, очень дорогая и очень тяжёлая вещь, которую сложно передать дальше.

И всё же в этой истории есть своя завораживающая сила. Израиль — страна, где жильё и так является болезненной темой: цены, ипотека, аренда, нехватка пространства, вечный вопрос «как купить квартиру, не продав душу и ещё пару родственников». На этом фоне дворец за $210 млн выглядит почти как мифологическое существо. Не дом, а дракон рынка недвижимости. Все знают, что он где-то есть. Все смотрят на фотографии. Все шутят про золото. Но реальных охотников за таким драконом немного.

Похоже, даже у богатства бывает проблема с переупаковкой.

Потому что одно дело — построить дворец.
Другое — найти человека, которому он действительно нужен.

И вот это, возможно, самая интересная часть всей истории: в мире люкса цена — не всегда главный вопрос. Иногда главный вопрос звучит проще и жестче: кому сегодня нужен такой символ?

Теперь вы знаете больше