Информация о материале

Сергей Гончарук

События

06 июня 2026

Meta готовит очки, которые узнают всех. Компания опять говорит «не переживайте»

Wired обнаружил в приложении Meta AI код неактивированной функции распознавания лиц для умных очков Ray-Ban и Oakley. Публично компания говорит, что только «обдумывает» такую возможность. Но история Meta с приватностью давно учит: если компания уже положила инструмент в карман, вопрос не в том, можно ли ей верить. Вопрос — кто успеет её остановить.

Meta снова стоит у той же двери. Только теперь за дверью не просто Facebook, не просто фотографии, не просто лайки, не просто рекламные профили. За дверью — лицо каждого человека, который случайно попал в камеру чужих очков.

Журналисты Wired обнаружили в приложении Meta AI код неактивированной функции распознавания лиц для умных очков Ray-Ban Meta и Oakley Meta. В разных версиях приложения она фигурирует как NameTag или Connections. Официально Meta продолжает говорить осторожно: мол, компания только рассматривает идею распознавания лиц и ничего для пользователей не запускала.

Но это уже не «идея на доске». Это код в приложении. Именно в этом главное обвинение. Не в том, что функция уже включена. По данным Wired, она пока не активирована для пользователей. А в том, что Meta, компания с длинной историей конфликтов вокруг приватности и биометрии, снова двигается к технологии, которая способна превратить повседневную жизнь в распределённую систему наблюдения.

Если NameTag включат, очки смогут захватывать лица людей вокруг, превращать их в биометрические сигнатуры — так называемые faceprints — и сопоставлять с базой на устройстве пользователя. Meta утверждает, что не создаёт центральную базу лиц и что при возможном запуске будет действовать прозрачно. Проблема в том, что слово «прозрачно» из уст Meta давно звучит как инструкция читать мелкий шрифт дважды. Особенно когда речь идёт об очках.

Смартфон хотя бы видно: человек поднял телефон, навёл камеру, снимает. Умные очки ломают эту социальную договорённость. Они выглядят как обычный аксессуар. Собеседник может не понимать, что его снимают, анализируют, отправляют в приложение, превращают в данные. А если к этому добавить распознавание лиц, улица, кафе, школа, синагога, больница, демонстрация, вечеринка, очередь в супермаркете — всё становится потенциальной зоной тихой биометрической съёмки.

Это уже не «удобная функция».

Это инфраструктура слежки, одетая в модную оправу.

Правозащитные организации предупреждают Meta об этом уже несколько месяцев. Более 70 организаций, включая ACLU и EPIC, требовали не внедрять распознавание лиц в умные очки, потому что такая технология может угрожать жертвам насилия, детям, активистам, мигрантам, ЛГБТ-людям, журналистам и всем, кому важно право исчезнуть из чужого поля зрения без цифрового хвоста.

И это не паранойя.

Meta уже проходила через историю с распознаванием лиц. Facebook с 2010 года анализировал фотографии пользователей и предлагал отмечать людей на снимках. В 2021 году компания объявила, что закрывает систему и удаляет почти два миллиарда шаблонов лиц. После этого были громкие урегулирования и выплаты: $650 млн по биометрическому иску в Иллинойсе, $1,4 млрд по делу Техаса о незаконном сборе биометрических данных, а также другие многомиллионные дела о приватности.

То есть компания не впервые подходит к человеческому лицу как к ресурсу.

Именно поэтому сегодняшняя история звучит особенно нагло. Meta однажды уже сказала обществу: мы поняли, распознавание лиц — слишком чувствительная территория. А теперь, спустя несколько лет, в приложении для очков появляется почти готовая архитектура новой версии того же мира. Только теперь камера не в соцсети, а на переносице у миллионов людей.

Масштаб тоже важен. В 2025 году, по данным EssilorLuxottica, было продано более 7 миллионов AI-очков Ray-Ban и Oakley, созданных в партнёрстве с Meta. Это уже не игрушка для гиков. Это массовый носимый гаджет. И если такой гаджет получает распознавание лиц, общество сталкивается не с отдельной функцией, а с новой нормой: любой прохожий потенциально становится сканируемым объектом.

Для Израиля эта тема особенно не абстрактна. Здесь и так слишком много камер, безопасности, тревоги, цифровых проверок, биометрических баз, политического напряжения и привычки объяснять сбор данных словом «необходимо». Поэтому разговор о Meta — не где-то там, в Калифорнии. Это разговор о нас тоже. О людях в Тель-Авиве, Иерусалиме, Хайфе, Петах-Тикве, в автобусе, на улице, в больнице, в школе, на митинге, на встрече, где человек просто не хочет быть распознанным чужой техникой.

И здесь важно напомнить: в Израиле к Meta уже есть серьёзные вопросы. В июле 2025 года Центральный окружной суд в Лоде разрешил ведение представительского иска против Meta по делу об использовании имён и фотографий профиля пользователей в рекламных публикациях, показанных их друзьям. Суть претензии — отсутствие настоящего информированного согласия на коммерческое использование имени и изображения. Это не биометрия, но логика та же: Meta снова и снова пытается растянуть понятие согласия до состояния резины.

Пользователь вроде бы «согласился».
Но понял ли он, на что?
Знал ли он, где окажется его лицо?
Мог ли реально отказаться?
И кто заработал на этом использовании?

Вот ровно эти вопросы теперь должны звучать ещё громче — уже по поводу умных очков.

Потому что лицо — это не лайк. Не cookie. Не интерес к кроссовкам. Не случайный рекламный сегмент. Лицо нельзя сменить как пароль. Его нельзя «перевыпустить». Если биометрическая система стала нормой, человек теряет не просто приватность. Он теряет право на анонимное присутствие в мире.

Meta, конечно, снова будет говорить о пользе. О помощи людям с нарушениями зрения. О памяти имён. О социальной удобности. О безопасности. О локальном хранении. О будущих настройках. О том, что «мы вас услышали». О том, что всё будет ответственно.

Но вопрос уже не в обещаниях.

Вопрос в том, почему компания, которая годами платила за нарушения приватности и отбивалась от исков, снова оказывается на пороге технологии, которая может сделать приватность в публичном пространстве почти декоративной.

Если Meta действительно хочет доверия, пусть сначала научится простому: не прятать будущее в коде, пока общество ещё спорит, имеет ли оно право на такое будущее.

А пока это выглядит не как инновация.

Это выглядит как подготовка к миру, где каждый прохожий — не человек, а запись в базе, которую ещё не успели включить.

Информация о материале

Сергей Гончарук

События

05 июня 2026

Умерла Маржан Сатрапи: автор «Персеполиса», которая превратила иранскую революцию в мировой язык свободы

Франко-иранская художница, писательница и режиссёр Маржан Сатрапи умерла в возрасте 56 лет. Для мира она навсегда останется автором «Персеполиса» — графического романа о детстве в Иране во время исламской революции, взрослении в изгнании и цене свободы, которую человек платит не лозунгами, а собственной биографией.

Есть смерти, которые звучат как личная трагедия. А есть такие, которые вдруг попадают в нерв времени так точно, что невольно хочется спросить: это просто совпадение — или эпоха снова подставила нам зеркало?

Умерла Маржан Сатрапи — художница, писательница, режиссёр, одна из самых узнаваемых иранских культурных фигур в мире. Ей было всего 56 лет. Возраст, в котором человек ещё не должен становиться «наследием». Возраст, в котором можно спорить, снимать, писать, раздражать власть, отказываться от наград и говорить слишком прямо.

Но теперь о ней уже приходится говорить в прошедшем времени.

Сатрапи родилась в Иране, выросла в годы исламской революции, уехала в Европу, вернулась, снова уехала — и сделала из этого не аккуратную эмигрантскую исповедь, а один из главных графических романов XXI века. «Персеполис» стал книгой о том, как большая история входит в детскую комнату, как диктатура меняет язык семьи, как политический режим забирает у человека не только свободу, но и повседневность: одежду, музыку, школу, тело, смех, право задавать вопросы.

Это был не учебник по Ирану.
И не политический плакат.
Это была память, нарисованная чёрным и белым.

Именно в этой простоте была сила. Сатрапи не пряталась за сложной эстетикой. Её графический стиль казался почти детским, но внутри этой ясности жила взрослая катастрофа. Она показывала, как революции выглядят не только на площадях и в заявлениях лидеров, но и в кухнях, спальнях, школьных коридорах, семейных разговорах и страхе родителей за ребёнка.

Потом «Персеполис» стал анимационным фильмом, получил мировое признание, Канны, номинацию на «Оскар» и превратил Сатрапи в фигуру, которую уже невозможно было оставить только внутри комикс-культуры. Она стала голосом другой Иранской истории — не государственной, не пропагандистской, не туристической. Истории людей, которые жили между традицией, насилием, памятью, изгнанием и упрямым желанием оставаться собой.

И вот поэтому её смерть сейчас звучит особенно остро.

Не потому, что нужно искать мистику или конспирологию. Это слишком дешёвый способ обращаться с чужой смертью. А потому, что Сатрапи ушла в момент, когда тема Ирана снова находится в центре мировой тревоги: политика, женщины, свобода, репрессии, изгнание, голос диаспоры, право говорить от первого лица.

Сатрапи всю жизнь сопротивлялась попытке превратить Иран в картинку из новостной ленты. Для неё Иран был не абстрактной «проблемой Ближнего Востока», а домом, травмой, культурой, языком, семьёй, потерей и любовью. И именно поэтому её голос был так важен для Европы, Америки, Израиля, русскоязычных эмигрантов — для всех, кто знает, что страна может остаться внутри человека даже тогда, когда жить в ней уже невозможно.

Семья Сатрапи сообщила, что она умерла «от печали» после смерти мужа, шведского актёра и сценариста Маттиаса Рипы. Эта формулировка звучит почти невыносимо литературно — и оттого ещё больнее. В мире, где от публичных людей ждут силы, позиций, заявлений и вечной готовности быть символом, она в финале оказалась просто человеком, который потерял любовь.

В этом тоже есть страшная честность.

Маржан Сатрапи часто воспринимали как автора свободы. Но свобода в её работах никогда не была красивым словом на плакате. Это была тяжёлая, иногда одинокая способность не позволить системе окончательно переписать твою память. Не позволить власти объяснить тебе, кем ты была. Не позволить изгнанию превратить тебя в пустое место между двумя странами.

Она не просила у культуры разрешения быть сложной.
Иранской и французской.
Женщиной и политическим голосом.
Художницей и режиссёром.
Смешной и трагической.
Личной и исторической.

В 2025 году Сатрапи отказалась от французского ордена Почётного легиона, объяснив это критикой позиции Франции по отношению к Ирану и иранским диссидентам. Это был очень сатрапиевский жест: не против Франции, которую она называла своей страной, а против удобной европейской привычки любить свободу в риторике и осторожничать, когда свобода требует реальных политических нервов.

И теперь, после её смерти, особенно ясно: «Персеполис» был не просто книгой о прошлом. Это была инструкция по сопротивлению забвению. По тому, как рассказывать историю, если официальные версии давно заняли все микрофоны. По тому, как личная память может стать сильнее государственного архива.

Можно ли назвать её уход именно сейчас совпадением?
Фактически — да.
Культурно — нет.

Потому что такие голоса всегда уходят «не вовремя». Особенно в эпохи, когда они нужны сильнее всего.

Маржан Сатрапи умерла, но её чёрно-белый Иран останется с нами. Не как музейная иллюстрация, а как предупреждение: свободу чаще всего теряют не в один день. Её отнимают постепенно — через одежду, язык, страх, школу, семью, привычку молчать и способность привыкнуть.

А потом приходит художник и говорит:
я всё помню.

И рисует так, что забыть уже невозможно.

Информация о материале

Андрей Малец

События

04 июня 2026

Смерть Jerry Gogosian: в Сан-Паулу нашли мёртвой Хильде Линн Хелфенштейн

В арт-мире — трагическая новость. Хильде Линн Хелфенштейн, известная как автор и администратор Instagram-аккаунта Jerry Gogosian, найдена мёртвой в отеле Rosewood São Paulo. Ей было 40 лет.

Хильде Линн Хелфенштейн, одна из самых язвительных и заметных фигур арт-интернета, умерла в Сан-Паулу. По сообщениям американских и бразильских СМИ, её нашли без сознания в номере пятизвёздочного отеля Rosewood São Paulo 31 мая 2026 года. Рядом, по данным публикаций, находились таблетки, пустая бутылка водки и стеклянный бокал. Прибывшие медики констатировали смерть на месте, а расследование продолжается. Официальная причина смерти пока не объявлена.

Для широкой публики имя Хелфенштейн могло звучать нишево. Но внутри арт-мира её знали очень хорошо. Она стояла за Instagram-аккаунтом Jerry Gogosian — сатирическим, злым, смешным и часто очень точным комментарием о современном искусстве, галереях, ярмарках, институциях, коллекционерах и всей той хрупкой системе, где высокие слова о культуре соседствуют с большими деньгами, статусом и тихой паникой.

Jerry Gogosian начинался как интернет-персонаж и мемный арт-проект, но быстро стал чем-то большим: независимой медиа-площадкой, голосом арт-инсайдеров и одновременно кошмаром для тех, кто привык, что индустрию обсуждают только в красивых каталогах и пресс-релизах. Хелфенштейн вела подкаст Art Smack, выпускала The Jerry Report, сотрудничала с заметными участниками рынка, включая Sotheby’s и другие крупные площадки, и собрала более 150 тысяч подписчиков в Instagram.

Её стиль был узнаваемым: язвительность без почтения к иерархии, умение превращать арт-рынок в мем и одновременно говорить о вещах, которые обычно прячут под ковёр — коррупции, карьерной жестокости, токсичных институциях, коммерциализации искусства и той странной социальной гимнастике, без которой современный арт-мир иногда выглядит как закрытый клуб с очень дорогими стенами.

По данным People и бразильского G1, Хелфенштейн находилась в Бразилии около трёх недель и, как сообщается, проходила косметическую процедуру. Тревогу поднял мужчина, назвавшийся её пластическим хирургом: он не смог с ней связаться и обратился к персоналу отеля. После этого Хелфенштейн нашли в номере.

Отдельно СМИ пишут, что за день до смерти отель подал жалобу на Хелфенштейн и её спутников из-за предполагаемого неприемлемого поведения в ресторане и публичной частичной наготы. Эти детали уже стали частью полицейского отчёта, но сами по себе они не объясняют причину смерти и не должны превращаться в готовый вывод.

В интернете, как это часто бывает после внезапной смерти публичного человека, почти сразу начались конспирологические версии. Пользователи пытаются связывать её смерть с разными теориями, конфликтами и якобы опасными темами, которые она могла обсуждать. Но на данный момент подтверждений таким версиям нет. Есть только факт смерти, открытое расследование и огромное количество людей в арт-сообществе, которые пытаются осознать, что один из самых острых голосов их мира внезапно замолчал.

Смерть Хильде Линн Хелфенштейн — это не просто трагедия «инфлюенсера из Instagram». Это потеря человека, который сумел сделать арт-критику живой, нервной и понятной эпохе соцсетей. Там, где официальные институции говорили языком пресс-релизов, Jerry Gogosian говорил языком мемов, боли, сарказма и внутреннего знания системы.

Иногда именно такие голоса раздражают сильнее всего.
Потому что они попадают слишком точно.

Информация о материале

Сергей Гончарук

События

04 июня 2026

Художники против Венецианской биеннале: более ста участников требуют убрать их имена из голосования

Венецианская биеннале снова оказалась в центре громкого конфликта. Более ста художников пригрозили Фонду биеннале судебным иском, требуя исключить их имена из голосования за новую награду «Зрительские львы».

История началась после того, как жюри традиционной премии «Золотой лев» ушло в отставку. Его члены заявили, что не готовы рассматривать павильоны стран, которых обвиняют в преступлениях против человечности. На фоне этого организаторы ввели альтернативную систему — зрительское голосование. Формально она снова открыла конкурс для всех стран из официального списка участников.

Но решение, которое должно было выглядеть демократичным, быстро превратилось в новый скандал.

Сразу 67 художников из основного проекта «В минорных тональностях» (In Minor Keys) — среди них Лори Андерсон, Альфредо Джаар и Валид Раад — отказались участвовать в новом конкурсе. К ним присоединились ещё 39 участников национальных павильонов, включая представителей Дании, Великобритании и Австрии.

Проблема в том, что, несмотря на отказ, держателям билетов всё равно разослали бюллетени, где имена этих художников остались в конкурсном списке. Участники потребовали удалить их из всех материалов, связанных с премией, аннулировать уже поданные за них голоса и пригрозили судебным иском.

Представитель Венецианской биеннале в комментарии The New York Times заявил, что имена художников оставили в бюллетене для того, чтобы «гарантировать всем посетителям свободу выбора». При этом, по словам представителя, голоса за отказавшихся участников учитываться не будут.

В итоге Венецианская биеннале, которая всегда была не только выставкой искусства, но и площадкой культурной дипломатии, снова показывает: в современном мире даже зрительское голосование уже не может быть просто зрительским голосованием. За ним всё равно стоят политика, репутация, этика и вопрос — может ли искусство оставаться вне больших конфликтов, если сами художники больше не хотят делать вид, что это возможно.