Информация о материале

Сергей Гончарук

Факты

18 мая 2026

Перед летним сезоном новое исследование назвало города, где туристы чаще всего сталкиваются с карманниками и мошенниками. В топе — Бангкок, Париж и Прага. Красота красотой, но сумку лучше держать ближе.

Где туристов чаще всего “разводят”: Бангкок, Париж и Прага возглавили тревожный рейтинг

Перед летним сезоном путешествий мир снова напоминает: отпуск — это не только красивые виды, завтраки на террасе и фото, где вы наконец выглядите человеком, который умеет отдыхать. Это ещё и толпы, очереди, усталость, рассеянность, чужой язык, незнакомые правила — и люди, которые очень хорошо знают, как всем этим пользоваться.

Новое исследование австралийской компании Compare the Market, на которое обратил внимание Mako/N12, составило рейтинг городов и туристических точек, где путешественники чаще всего сталкиваются с карманниками, мошенниками и мелким туристическим криминалом. Метод простой, но показательный: эксперты анализировали тысячи отзывов туристов по популярным достопримечательностям и искали упоминания вроде «scam», «pickpocket», «stolen», «robbery», а затем сопоставляли эти данные с уровнем тревожности туристов по поводу уличной преступности. В исследовании рассматривались более 75 городов мира.

И вот результат: самым рискованным городом по совокупности мошенничества и карманных краж стал Бангкок. За ним идут Париж и Прага. Дальше в первой десятке — Шанхай, Агра, Шэньчжэнь, Рим, Паттайя, Пхукет и Мумбаи. То есть в списке оказались не какие-то “тёмные углы планеты”, а вполне любимые туристические направления: Азия, Европа, храмы, площади, рынки, старые города, красивые открытки и очень быстрые руки в толпе.

Бангкок получил общий риск-скор 83,45 из 100 и оказался на первом месте в мире. По данным Compare the Market, в отзывах туристов о столице Таиланда особенно часто всплывают именно мошеннические схемы: почти семь упоминаний scam на каждую тысячу отзывов. При этом страх перед насильственным ограблением остаётся относительно низким — и это важная деталь. Бангкок выглядит не столько городом “опасности”, сколько городом ловушек: завышенные цены, фейковые туры, “закрытые храмы”, навязанные поездки, сомнительные экскурсии, слишком дружелюбные помощники, которые вдруг ведут вас не туда, куда вы собирались.

Париж занял второе место с результатом 68,81. Но у Парижа профиль другой: там, по данным исследования, туристы чаще жалуются не на сложные схемы обмана, а на классическую физическую кражу — карманников. Compare the Market указывает, что в Париже упоминания pickpocket встречались чаще, чем scam, а Mako отдельно подчёркивает: в городе света криминал против туристов заметно смещён именно в сторону кражи вещей, телефонов, кошельков и сумок. Очень по-парижски, к сожалению: вы смотрите на Сакре-Кёр, а кто-то смотрит на ваш открытый рюкзак.

На третьем месте — Прага. И это, пожалуй, особенно неприятная новость для тех, кто любит чешскую столицу за её почти сказочный вид: мосты, башни, Староместская площадь, астрономические часы, пиво, булыжные улицы и ощущение, что сейчас из переулка выйдет алхимик. Но там же, где много туристов, появляется и мелкий криминал. По данным Compare the Market, Прага показала один из самых высоких уровней упоминаний карманных краж — около 6,01 на 1000 отзывов, особенно вокруг крупных туристических точек.

Прага. Фото Медиапроект «ПО • ДРУГОМУ»

Самые проблемные зоны — не весь город целиком, а конкретные места, где туристы теряют внимание. В Бангкоке главным мировым “магнитом” для мошенников и карманников назван Grand Palace: у него зафиксировали 26,16 упоминания преступлений на 1000 отзывов. В Париже среди тревожных мест выделяется Сакре-Кёр на Монмартре, где толпы на лестницах и смотровых площадках создают идеальную среду для воров. Среди других рискованных точек в исследовании названы Nanjing Road в Шанхае, Bui Vien Street в Хошимине, Chandni Chowk в Дели, Luohu Commercial City в Шэньчжэне, рынок Ben Thanh в Хошимине, Wangfujing Street в Пекине и астрономические часы в Старом городе Праги.

И вот здесь важно не впасть в туристическую паранойю. Этот рейтинг не значит, что Бангкок, Париж или Прага — города, куда нельзя ехать. Нет. Это города, куда каждый год едут миллионы людей, и большинство спокойно возвращается домой с фотографиями, покупками и историями про “лучший суп”, “самый красивый закат” и “мы случайно забрели в прекрасный двор”. Рейтинг говорит о другом: в местах, где туристов много, преступники работают профессионально. Турист отвлечён, перегрет, снимает сторис, держит телефон в руке, пытается понять карту, слушает гида, ищет вход в музей — и в этот момент становится идеальной добычей.

Главный принцип простой: карманники и мошенники любят не “опасные города”, а удобные ситуации. Плотная толпа. Очередь. Метро. Рынок. Площадь. Турист с чемоданом. Человек, который смотрит вверх на собор. Компания, которая спорит, куда идти. Пара, которая пытается оплатить кофе и одновременно держит три пакета. В этот момент город может быть прекрасным, безопасным, культурным, европейским, азиатским, каким угодно — но ваш телефон всё равно может уехать в чужом кармане.

У этой темы есть и психологический слой. В отпуске человек часто хочет верить миру чуть больше обычного. И это нормально. Мы едем отдыхать, а не проходить курс выживания. Нам хочется быть открытыми, пробовать новое, разговаривать с незнакомыми, соглашаться на случайные маршруты. Но именно эта открытость иногда становится слабым местом. Мошенник не обязательно выглядит как злодей. Чаще он выглядит как очень дружелюбный человек, который “случайно” говорит на вашем языке, “просто хочет помочь” и “знает место лучше, чем Google”.

Самые распространённые туристические схемы давно стали классикой: “храм сегодня закрыт, но я отвезу вас в другой”; “бесплатный браслет дружбы”; “подпишите петицию”; “такси без счётчика”; “очень выгодный обмен валюты”; “случайно испачкали одежду и помогают вытереть”; “фейковый гид”; “слишком дешёвый тур”; “сумка на спинке стула”; “телефон на столе в кафе”. Всё это звучит банально ровно до того момента, пока человек сам не оказывается уставшим, в толпе и с открытой сумкой.

Что делать? Не превращать отпуск в спецоперацию, но включить взрослую осторожность. Носить сумку спереди или через плечо, не держать телефон в заднем кармане, не класть кошелёк и паспорт в наружные отделения, не оставлять вещи на стуле в кафе, не соглашаться на “слишком выгодные” предложения на улице, не садиться в сомнительное такси без понятной цены, заранее проверять часы работы достопримечательностей и бронировать экскурсии через проверенные сервисы. Compare the Market также советует избегать демонстративно дорогих украшений, использовать сумки с застёжками, держать документы и деньги во внутренних карманах и быть особенно внимательными в местах большого скопления людей.

Но есть ещё один совет, менее технический: не выглядеть потерянным. Даже если вы потерялись. Турист, который стоит посреди площади с открытой картой, телефоном, кошельком, паспортом и выражением “мир, помоги мне”, — это почти рекламный баннер. Лучше отойти к стене, зайти в кафе, остановиться у витрины, спокойно разобраться с маршрутом и только потом двигаться дальше.

И всё же не хочется заканчивать этот текст тревогой. Путешествия нужны не для того, чтобы подозревать каждого прохожего. Париж не становится менее Парижем из-за карманников. Бангкок не перестаёт быть невероятным, шумным, живым и вкусным городом из-за уличных схем. Прага не теряет своей красоты, даже если возле астрономических часов стоит держать телефон крепче. Просто современный туризм требует не только романтики, но и навыка.

Мы привыкли готовиться к поездке через список музеев, ресторанов и “что обязательно посмотреть”. Возможно, пора добавлять ещё один пункт: как не стать лёгкой добычей. Это не портит магию путешествия. Наоборот, помогает её сохранить. Потому что гораздо приятнее вернуться домой с историей о хорошем ужине, чем с фразой: “А потом я понял, что кошелька уже нет”.

Красивые города иногда отвлекают слишком хорошо.
А там, где турист смотрит на красоту, кто-то другой может смотреть на его карман.

Теперь вы знаете больше

Информация о материале

Сергей Гончарук

Факты

18 мая 2026

ИИ уже используют для оценки риска войн, переворотов и политической нестабильности. Но машина не знает будущего — она видит паттерны. И если власть начинает относиться к прогнозу как к приговору, инструмент предупреждения может стать генератором паранойи.

ИИ теперь будет предсказывать войны. Что может пойти не так?

Добро пожаловать в дивный новый мир: человечество всё ещё не научилось жить без войн, зато уже учит машины угадывать, где следующая может начаться.

Звучит как синопсис тревожного сериала на HBO. Но это уже не фантастика. Аналитические центры, исследовательские институты и структуры раннего предупреждения всё активнее используют машинное обучение для оценки риска конфликтов, протестов, переворотов и политической нестабильности. Например, система VIEWS, разработанная Peace Research Institute Oslo и Уппсальским университетом, строит ежемесячные прогнозы насильственных конфликтов на срок до трёх лет вперёд. А ACLED собирает почти в реальном времени данные о политическом насилии и протестах по всему миру и выпускает ежегодные конфликтные watchlist-прогнозы.

Идея, на первый взгляд, разумная. Если можно заранее увидеть, где растёт риск войны, массовых беспорядков или государственного коллапса, значит, можно успеть вмешаться: дипломатически, гуманитарно, экономически, превентивно. Не ждать, пока всё загорится, а заметить дым раньше.

Но есть нюанс.
И он, как обычно, неприятный.

ИИ не «предсказывает войну» в смысле оракула, которому где-то в серверной открылось будущее. Он не смотрит в хрустальный шар и не говорит: «Во вторник после обеда начнётся переворот». Он работает иначе: ищет паттерны, совпадения, слабые сигналы, статистические связи. Смотрит на спутниковые снимки, цены на еду, миграцию, протестную активность, экономические показатели, новости, соцсети, историю конфликтов, перемещения вооружённых групп и сотни других переменных.

То есть машина не знает будущего. Она видит вероятность.

И вот тут начинается самое опасное: вероятность очень легко перепутать с приговором.

Модель видит не реальность, а данные о реальности

Главная проблема любого прогноза — качество данных. В странах со свободной прессой, открытой статистикой и относительно прозрачными институтами модель хотя бы получает похожую на реальность картину. В странах, где новости цензурируются, статистика рисуется, протесты замалчиваются, а страх давно стал частью политической погоды, ИИ может анализировать не саму реальность, а её официальную декорацию.

И тогда прогноз превращается в кривое зеркало.

Это особенно важно для конфликтных регионов. Там, где меньше независимых данных, больше слухов, пропаганды, страха и манипуляций, модель может ошибаться именно там, где ошибка особенно дорога. Центр Turing CETaS прямо подчёркивает: сегодня нет ИИ-системы, которая могла бы точно предсказывать геополитические вспышки и их последствия; наиболее перспективные сценарии — не «пророчество», а отслеживание индикаторов риска и работа с большим объёмом данных.

Проще говоря: ИИ может быть хорошим радаром.
Но плохим пророком.

А если радар начинает вести себя как пророк — ждите беды.

Когда предупреждение превращается в подозрительность

Самая тревожная часть этой истории начинается не в алгоритме, а в кабинете человека, который его читает.

Модель говорит: «возможна эскалация».
А политик слышит: «бей первым».

Модель говорит: «растёт риск нестабильности».
А спецслужба слышит: «закрутить гайки заранее».

Модель говорит: «в этом регионе повышается вероятность протеста».
А власть слышит: «значит, протестующих надо найти до протеста».

Вот так инструмент раннего предупреждения может стать не инструментом предотвращения конфликта, а генератором паранойи.

Особенно если его используют власти, которые и без ИИ склонны видеть врагов в каждом несогласном. В таких руках прогноз становится оправданием: не мы решили давить, это нам модель показала. Не мы подозрительны, это данные. Не мы боимся общества, это алгоритм говорит, что общество опасно.

Красиво, технологично, почти стерильно.
И от этого ещё страшнее.

ИИ может ускорять не только мир, но и войну

Есть и другой слой — военный. Сегодня ИИ уже используется не только для аналитики, но и для ускорения процессов принятия решений: обработка спутниковых данных, распознавание объектов, анализ разведданных, оценка рисков, построение сценариев. В оборонной сфере это часто называют ускорением “decision cycle” — цикла от информации к действию.

Проблема в том, что в конфликте скорость не всегда благо. Быстро увидеть угрозу — хорошо. Быстро ошибиться — катастрофа.

SIPRI в докладе о военном ИИ и bias предупреждает: предвзятость данных и моделей может превращаться в реальный вред, особенно если системы используются в военной среде без жёстких ограничений, проверки и человеческого контроля.

А теперь представим ситуацию. Модель ошибочно считает, что перемещение людей — это подготовка атаки. Или принимает экономический кризис за предвестник переворота. Или видит в росте протестных сообщений «гибридную операцию». Дальше решение принимает человек — но человек уже смотрит на мир через подсвеченный машиной страх.

Технология не убирает человеческую панику.
Иногда она даёт ей интерфейс.

Парадокс раннего предупреждения

У раннего предупреждения есть старая проблема: если оно сработало и конфликт удалось предотвратить, никто не узнает, насколько близко была катастрофа. Если оно ошиблось — все увидят ошибку.

ИИ эту проблему не решает. Он просто делает её масштабнее.

Представьте модель, которая постоянно выдаёт красные флаги. Где-то она права, где-то перестраховывается, где-то видит сигнал в шуме. Через какое-то время люди перестают ей верить. Или наоборот — начинают верить слишком сильно. Обе крайности плохи.

В первом случае предупреждения игнорируют.
Во втором — по ним начинают жить.

А жить по прогнозам войны — значит постепенно превращать будущее в список угроз.

Кому выгодна такая машина

В идеальном мире ИИ-прогнозы конфликтов должны помогать дипломатам, гуманитарным организациям, миротворцам и международным институтам. Увидели рост риска — усилили переговоры, подготовили помощь, отправили наблюдателей, открыли каналы коммуникации.

Но реальный мир редко бывает идеальным.

У таких систем есть соблазнительные пользователи: государства, армии, спецслужбы, политические штабы, корпорации, страховые компании, инвесторы. Одним нужно понять, куда не вкладывать деньги. Другим — где может рухнуть режим. Третьим — где стоит заранее усилить силовой блок. Четвёртым — где можно сыграть на хаосе.

И тогда прогноз войны становится товаром.

Очень дорогим.
Очень закрытым.
Очень опасным.

ИИ не отменяет ответственности

Самая удобная ложь эпохи алгоритмов звучит так: «Это решила система».

Нет. Система ничего не решает сама. Её создали люди. Её обучили на данных, собранных людьми. Её встроили в процессы люди. Её интерпретируют люди. И кнопки после её прогнозов тоже нажимают люди.

Поэтому главный вопрос не в том, может ли ИИ оценивать риск конфликта. Может. Уже оценивает. И иногда это действительно может спасать жизни.

Главный вопрос — кто смотрит на этот прогноз, как его понимает и что делает дальше.

Если ИИ помогает аналитику задавать лучшие вопросы — это полезный инструмент.
Если ИИ становится цифровым шаманом для властей, которые и без него слишком любят видеть врагов, — это уже проблема.

Что может пойти не так? Почти всё

ИИ может ошибиться из-за плохих данных.
Может усилить старые предубеждения.
Может принять шум за сигнал.
Может дать слишком уверенный прогноз там, где нужна осторожность.
Может стать оправданием репрессий.
Может ускорить военные решения.
Может сделать политику ещё более подозрительной.
Может превратить “риск” в “приговор”.

И самое неприятное: даже если модель формально права, люди всё равно могут использовать её неправильно.

Потому что войну начинает не алгоритм.
Войну начинают люди, которые решили, что теперь у них есть достаточно оснований. ИИ в мировой политике уже не фантастика. Он входит в аналитические центры, системы раннего предупреждения, военные штабы и государственные модели риска. Он может помочь заметить опасность раньше. Может дать шанс на предотвращение конфликта. Может стать инструментом гуманитарной подготовки.

Но он же может стать машиной подозрительности.

И вот здесь нужно держать простую мысль: прогноз войны — это не знание будущего. Это сигнал неопределённости. А с неопределённостью нельзя обращаться как с приказом.

Пока человечество не научилось не воевать.
Теперь оно учит машину угадывать, где начнёт первым.

Что может пойти не так?

Вопрос, честно говоря, риторический.

Редакционная пометка:
Материал носит аналитический характер и не является прогнозом конкретных конфликтов или политической рекомендацией.

Теперь вы знаете больше

Информация о материале

Сергей Гончарук

Факты

17 мая 2026

В Таиланде описали новый вид гигантского динозавра — Nagatitan chaiyaphumensis. Он достигал около 27 метров в длину, весил до 28 тонн и стал крупнейшим известным динозавром Юго-Восточной Азии

Последний титан Таиланда: в Юго-Восточной Азии нашли гигантского динозавра

Иногда научная новость звучит так, будто её придумал ребёнок с хорошим воображением: в Таиланде нашли гигантского динозавра, он был почти 27 метров в длину, весил как несколько слонов и теперь считается крупнейшим динозавром, известным в Юго-Восточной Азии. Но нет. Это не трейлер нового фильма про парк с очень плохой системой безопасности. Это настоящая палеонтология.

Учёные описали новый вид длинношеего динозавра — Nagatitan chaiyaphumensis. Он жил примерно 113 миллионов лет назад, в раннем меловом периоде, на территории современного северо-восточного Таиланда. По оценкам исследователей, животное достигало около 27 метров в длину и весило примерно 25–28 тонн. Reuters называет его крупнейшим известным динозавром Юго-Восточной Азии.

И, согласитесь, имя у него тоже хорошее. Nagatitan — почти «титан-наг», отсылка к мифическим змееподобным существам нага в культурах Южной и Юго-Восточной Азии. То есть перед нами не просто «ещё один зауропод номер 48», а динозавр, которому уже дали имя с настоящим мифологическим размахом.

История открытия началась не в высокотехнологичной лаборатории, а почти по-киношному: местный житель в провинции Чайяпхум заметил странные камни у водоёма. То, что выглядело как обычные странные глыбы, оказалось фрагментами костей древнего гиганта. Позже палеонтологи начали раскопки и нашли части позвоночника, рёбер, таза и конечностей. Среди самых впечатляющих находок — плечевая кость длиной 1,78 метра. То есть буквально: человек увидел странные камни — а наука получила нового титана.

Красиво. И немного обидно всем нам, кто годами ходит мимо обычных луж и не находит ничего, кроме мокрой обуви. Научное описание вида опубликовано в журнале Scientific Reports. В статье Nagatitan chaiyaphumensis представлен как первый зауропод из нижнемеловой формации Khok Kruat в Таиланде, который расширяет представления о разнообразии титанозавроформных динозавров в Юго-Восточной Азии.

Nagatitan был зауроподом — представителем той самой линии динозавров, которых легко узнать даже людям, забывшим школьную биологию: длинная шея, длинный хвост, маленькая голова, огромный корпус и четыре массивные ноги-колонны.

Такие животные не бегали за добычей. Они не рычали в стиле тираннозавра. Они просто были настолько большими, что сама их масса становилась главным аргументом в разговоре с хищниками.

По данным Reuters, череп и зубы Nagatitan пока не найдены, но по строению и принадлежности к зауроподам учёные предполагают, что он был растительноядным и мог питаться хвойными, папоротниками и другой растительностью древнего ландшафта.

Представьте себе тёплый, субтропический мир: реки, леса, открытые пространства, крокодилы, рыбы, птерозавры, другие динозавры — и среди всего этого идёт животное длиной почти с синий кит. Медленно, тяжело, уверенно. Потому что когда ты весишь около 27 тонн, у тебя, вероятно, не так много поводов суетиться. Казалось бы, ну нашли ещё одного большого динозавра. Приятно, конечно, но что дальше?

А дальше начинается наука.

Юго-Восточная Азия долго оставалась менее изученной палеонтологической зоной по сравнению с Северной Америкой, Европой или Китаем. Каждый новый крупный вид из этого региона помогает пересобрать карту древнего мира: кто здесь жил, как распространялись группы динозавров, какие условия позволяли им становиться гигантами и как менялась фауна на фоне климата и географии.

Nagatitan оказался не просто большим. Reuters отмечает, что он может быть самым геологически поздним и крупнейшим зауроподом, найденным в Юго-Восточной Азии, а его существование даёт новые данные о динозавровом разнообразии региона.

ScienceDaily со ссылкой на University College London называет его «last titan» — «последним титаном» региона, отмечая, что он мог жить незадолго до того, как поднимающиеся моря начали менять ландшафт Юго-Восточной Азии.

То есть это не просто огромная кость для музейной витрины. Это кусок головоломки о том, как выглядела Земля более 100 миллионов лет назад.

Есть ещё одна интересная деталь: открытие связывают с вопросом, почему некоторые зауроподы достигали таких размеров. По данным Reuters, период, когда жил Nagatitan, совпадал с ростом глобальных температур и уровня углекислого газа, а исследователи рассматривают возможную связь между климатом, растительностью и гигантизмом зауроподов.

Проще говоря, если вокруг много растительности, тепло, просторно и экосистема позволяет животному много есть, эволюция иногда отвечает очень просто: «А давайте сделаем его огромным».

Не всегда, конечно. Но у зауроподов этот сценарий явно срабатывал лучше, чем у большинства соседей.

При этом Nagatitan принадлежал к группе зауроподов с относительно облегчённым скелетом благодаря внутренним воздушным полостям. Такие анатомические особенности помогали этим животным достигать огромных размеров, не превращаясь в полностью неподъёмную биологическую конструкцию.

Природа, как обычно, не просто «сделала большого динозавра». Она решила инженерную задачу. Но у этой новости есть ещё один слой — культурный. Для Таиланда открытие Nagatitan может стать не только научным событием, но и новым элементом национальной палеонтологической идентичности.

Таиланд обычно ассоциируется у туристов с пляжами, храмами, рынками, едой, островами, слонами и бесконечным «ещё один массаж, и домой». Но страна давно имеет и серьёзную палеонтологическую историю. Теперь же у неё есть динозавр, которого легко представить на афишах музеев, образовательных маршрутах и научно-популярных выставках.

Новый вид уже привлёк внимание международных медиа — от Reuters до National Geographic и Smithsonian Magazine. А это значит, что Nagatitan быстро выходит за пределы академических публикаций и становится частью большой истории о том, как Азия возвращает себе место на карте динозавров.

И это хорошо. Потому что наука выигрывает, когда её можно рассказать живо. Особенно если главный герой — 27-метровый травоядный титан. Мы знаем, что около 113 миллионов лет назад по территории современного Таиланда ходил гигантский зауропод длиной почти 27 метров. Мы знаем, что его останки нашли в провинции Чайяпхум, а изучение костей позволило выделить новый род и вид — Nagatitan chaiyaphumensis.

Мы знаем, что это крупнейший известный динозавр Юго-Восточной Азии. И мы снова убеждаемся: планета была гораздо страннее, богаче и масштабнее, чем мы часто себе представляем. Иногда прошлое лежит не в музейном зале, а у пруда, похожее на странный камень. А потом оказывается, что это кость существа, которое когда-то было выше деревьев, тяжелее грузовика и спокойно жевало папоротники там, где сегодня живут люди. Вот за это мы и любим палеонтологию. Она напоминает: Земля — не только наша история. Мы просто очень поздно вошли в зал.

Теперь вы знаете больше

Информация о материале

Сергей Гончарук

Факты

17 мая 2026

Для съёмок сериала «Сталин» у Московской хоральной синагоги ищут людей «еврейской внешности». В другой новости это могло бы выглядеть как неловкость. Здесь — как симптом того, как легко историческая память снова превращается в типаж.

Московская синагога, сериал о Сталине и кастинг “еврейской внешности”

Иногда новость выглядит так, будто её написали не журналисты, а сама история — уставшая, злая и с очень плохим чувством юмора.

Московская хоральная синагога пригласила прихожан принять участие в съёмках четырёхсерийного фильма «Сталин» режиссёра Владимира Бортко. Съёмки должны пройти 31 мая в Большом Спасоглинищевском переулке, возле здания синагоги. Сцена — встреча в Москве первого посла Израиля в СССР Голды Меир. Об этом сообщили Meduza, «Настоящее время», «Радио Свобода», и другие медиа.

Почтовая марка времен СССР. Тема - еврейский Биробиджан

Сам по себе исторический эпизод важный. В 1948 году Голда Меир, тогда ещё посол Израиля в Советском Союзе, пришла в Московскую хоральную синагогу на Рош ха-Шана. Вокруг неё собрались десятки тысяч советских евреев — люди, которые в стране победившего интернационализма внезапно показали, что у них есть память, связь, надежда и собственное достоинство. По свидетельствам и историческим материалам, речь шла примерно о 50 тысячах человек.

Но дальше начинается не история. Дальше начинается симптом.

В объявлении о съёмках сказано, что нужны мужчины и женщины «на роль евреев». Требование: «евреи по национальности или еврейской внешности». Да, в 2026 году эту формулировку снова написали всерьёз. Не в архивном документе НКВД. Не в антиутопии. Не в сатирическом романе, где автор специально перегнул палку, чтобы читателю стало неуютно. В объявлении о массовке. И вот здесь становится совсем нехорошо.

Потому что фраза «еврейская внешность» — это не безобидная кастинговая техническая деталь. Это не «рост 170–180», не «размер пальто», не «нужны люди в исторических костюмах». Это старый, грязный, знакомый язык типажа, в котором человек снова превращается в набор внешних признаков. В лицо из чужой фантазии. В картинку, которую кто-то заранее нарисовал у себя в голове.

И всё это — для сериала о Сталине. То есть о человеке и эпохе, где вопрос еврейской идентичности был не вопросом внешности, а вопросом страха, карьеры, доноса, ареста, выживания. В поздние сталинские годы государственный антисемитизм уже не был фоном. Он стал практикой: разгром Еврейского антифашистского комитета, убийство Соломона Михоэлса, кампания против «безродных космополитов», «дело врачей». Исторические материалы прямо связывают эти события с усилением антисемитской кампании в СССР после войны.

Поэтому приглашение людей «еврейской внешности» на съёмки сериала о Сталине звучит не просто неловко. Оно звучит так, будто память снова проиграла кастинг-директору. Или хуже: будто никто даже не заметил, что именно написал.

Проблема не только в словах

Можно, конечно, включить привычную защиту: «Ну что вы придираетесь, это же кино». «Нужна массовка». «Нужна историческая достоверность». «Так всегда пишут в кастингах». «Не надо искать антисемитизм там, где просто производственный процесс».

Но именно в этом и проблема.

Зло очень редко приходит в жизнь с табличкой «зло». Чаще оно приходит как канцелярит. Как удобная формулировка. Как «ну все же понимают, что имелось в виду». Как бытовая небрежность, в которой внезапно слышится целый век унижения.

“Еврейская внешность” — это не описание. Это способ снова сделать из еврея чужого. Видимого. Распознаваемого. Назначенного.

А история XX века слишком хорошо знает, чем заканчиваются общества, где людей начинают сортировать по «внешности», «происхождению» и «типажу».

Да, кино работает с визуальностью. Да, массовые сцены требуют типажей. Да, историческая реконструкция не может быть полностью абстрактной. Но когда речь идёт о еврейской истории, сталинской эпохе и сцене у синагоги, язык должен быть стерильно точным. Не потому что «так принято в приличном обществе». А потому что за этой темой стоят реальные люди, реальные страхи и реальные смерти.

Бортко и “настоящий Сталин”

Отдельный слой этой истории — сам проект.

Владимир Бортко ранее говорил, что его фильм «Сталин» должен «развенчать мифы» о советском лидере, а задача создателей — показать Сталина не «хорошим или плохим», а таким, каким он, по мнению режиссёра, «был на самом деле». Производством картины занимается «Триикс медиа» совместно с Kion, съёмки начались в феврале 2026 года.

Формула удобная. Почти резиновая.
«Не хороший и не плохой».
«Как на самом деле».
«Развенчать мифы».

В неё можно завернуть что угодно. Историческую драму. Апологию. Ностальгию. Аккуратное поглаживание бронзового памятника. Попытку сказать: давайте посмотрим сложнее — но почему-то сложность снова оказывается рядом с человеком, при котором государство перемалывало людей, идентичности, семьи и память.

И тут возникает вопрос: если вы снимаете фильм о Сталине и одновременно используете язык вроде «еврейской внешности», вы точно понимаете, с какой исторической миной работаете?

Или снова нет?

Голда Меир — не декоративная сцена

Сцена встречи Голды Меир в Москве действительно важна. Более того, она могла бы стать одной из самых сильных сцен любого фильма о позднем сталинизме.

Потому что это был момент, когда советские евреи — после Холокоста, после войны, под давлением советской системы — вышли к новому израильскому послу как к живому символу того, что еврейский народ не исчез. Что есть государство. Есть язык. Есть связь. Есть надежда.

По данным образовательных материалов Nativ, Голда Меир вспоминала, что вместо обычных примерно двух тысяч человек к синагоге пришли около 50 тысяч. Это был не просто религиозный эпизод. Это была демонстрация идентичности в стране, где публичная идентичность могла стоить слишком дорого.

Именно поэтому такая сцена требует не просто массовки. Она требует понимания.

Там должны быть не «люди еврейской внешности». Там должны быть люди, которых история не обязана снова превращать в декоративный этнографический фон.

Потому что Голда Меир в Москве — это не красивый проход у синагоги. Это момент, после которого советская власть окончательно поняла: еврейский вопрос никуда не исчез. А вскоре после этого последовали новые удары по еврейским организациям, аресты и антисемитские кампании позднего сталинизма.

Историческая память проигрывает не сразу

Самое страшное в таких историях — не даже сама формулировка. А то, насколько легко она появляется в публичном пространстве.

Кто-то написал.
Кто-то согласовал.
Кто-то опубликовал.
Кто-то решил, что нормально.
Кто-то подумал: «Ну а как иначе искать массовку?»

Вот так память и проигрывает. Не одним большим актом забвения. А тысячей маленьких бытовых капитуляций.

Сегодня — «еврейская внешность» в кастинге.
Завтра — «сложная фигура» вместо диктатора.
Послезавтра — «не всё так однозначно» вместо памяти о репрессиях.

И каждый раз вроде бы можно объяснить. Каждый раз найдётся производственная логика, культурная оговорка, историческая сложность, художественная задача, «ну вы же понимаете».

Нет. Не всегда надо понимать. Иногда надо остановиться и сказать: так нельзя.

Не потому что кто-то слишком чувствительный.
А потому что есть темы, где чувствительность — единственная нормальная форма здравого смысла.

Главный вопрос

Возможно, сцена с Голдой Меир действительно нужна фильму. Возможно, её снимут красиво. Возможно, там будет торжественная музыка, толпа, лица, историческая реконструкция, камера, которая медленно поднимается над переулком.

Но вопрос не в этом.

Вопрос в том, каким языком начинается эта реконструкция.
С какого взгляда на людей.
С какого отношения к памяти.
С какого понимания того, что еврейская история в сталинском СССР — это не декорация и не набор лиц для массовки.

Иногда проблема не в самом фильме.

Иногда проблема в том, что ещё до первого кадра становится ясно: история снова попала в руки людей, которые уверены, что могут аккуратно разложить боль по костюмам, типажам и съёмочным сменам.

А боль, простите, не реквизит.

Теперь вы знаете больше