Информация о материале

Сергей Гончарук

Интервью

12 июля 2026

Влад Зерницкий — о голосе, первой любви длиной в 32 года, радио и жизни, которая всегда даёт второй шанс

Есть люди, которых узнают по лицу. Есть те, кого узнают по имени. А есть те, кого достаточно просто услышать.

Голос Влада Зерницкого знаком тысячам русскоязычных жителей Израиля. Многие знают его как певца, телеведущего, шоумена и главного редактора Первого Радио. Но за десятилетиями эфиров, концертами в тринадцати странах и многолетней работой в медиа скрывается человек, который одинаково серьёзно относится и к сцене, и к словам, сказанным в микрофон.

Мы решили не расспрашивать его о карьере, рейтингах или знаменитых гостях. Вместо этого предложили десять вопросов, на которые невозможно ответить заранее подготовленными фразами.

Получился разговор не столько о радио, сколько о выборе, памяти, счастье и ответственности.

«Если однажды пропадёт голос...»

— Представьте, что однажды утром вы просыпаетесь и понимаете: голос исчез. Вы больше никогда не сможете выйти в эфир или спеть. Кем станет Влад Зерницкий на следующий день?

— Наверное, многие удивятся, но у меня есть вполне земная профессия. После пяти лет обучения в военном училище я получил специальность инженера по ремонту и эксплуатации автомобильной техники.

Поэтому, если представить такую ситуацию, скорее всего, я занялся бы автомобилями. Немного обновил бы знания о современных электронных системах — и вполне смог бы руководить автомобильной службой какой-нибудь компании или работать в этой сфере.

Хотя, если говорить честно, в детстве у меня были совсем другие мечты.

Я хотел стать экскурсоводом. До сих пор, когда вижу хороших гидов, ловлю себя на лёгкой зависти. Мне всегда нравилось рассказывать истории, проводить людей через время и события.

Ещё одной мечтой был театр. Я собирался поступать в театральное училище. Не поступил — это отдельная история. Но любовь к сцене, видимо, всё равно нашла меня позже.

«Некоторые мечты уходят. Другие просто ждут своего времени.»

История, после которой невозможно продолжать эфир

— За годы работы на радио вы услышали тысячи человеческих историй. Какая до сих пор остаётся с вами?

— Таких историй было огромное количество. Только на Первом Радио я работаю уже двадцать три года, а ещё несколько лет вёл программу, где люди рассказывали о своей жизни совершенно откровенно.

Но есть одна история, которую я вспоминаю до сих пор.

Она была о любви.

Школьники — мальчик и девочка — полюбили друг друга и мечтали прожить жизнь вместе. Но родители решили иначе. Их разлучили, и каждый пошёл своей дорогой.

Прошли годы.

Они создали семьи, вырастили детей, прожили свои жизни.

А потом случилось то, что кажется почти невозможным.

Они оба остались одни.

Мужчина нашёл свою первую любовь спустя тридцать два года.

Он пригласил её именно туда, где они когда-то мечтали встретиться снова: на берег реки, к старой лавочке.

Сначала были слёзы.

Потом — счастье.

Сегодня они снова вместе.

Эта история настолько потрясла меня, что, когда она прозвучала в эфире, я не смог говорить. В горле стоял комок.

Иногда жизнь пишет сценарии сильнее любого кино.

«Публика везде одинаковая. Разные не страны — разные люди.»

— Вы выступали в тринадцати странах. Где публика лучше всего понимает артиста?

— Я вообще не люблю делить зрителей по странам.

За годы гастролей понял одну вещь: публика отличается не национальностью и не менталитетом.

Она отличается психологией.

Есть люди, которые приходят открытыми. Им интересно встретиться с артистом, услышать что-то новое, получить эмоцию.

Есть публика, которая садится в зал с мыслью: «Ну давай, удиви меня».

А есть зрители, которые весь концерт сидят совершенно неподвижно.

Ты смотришь на них и думаешь, что всё пропало.

Но после концерта именно они подходят первыми, благодарят, рассказывают, насколько сильные эмоции испытали.

Каждый раз это удивляет меня снова.

Поэтому сегодня я уверен: не существует «лучшей страны» для артиста.

Есть люди.

И именно они делают концерт живым.

«Я не живу на вилле в Кейсарии»

— Люди знают ваш голос, но не всегда знают вас. Какое самое большое заблуждение о Владе Зерницком существует сегодня?

— Иногда я сталкиваюсь с совершенно удивительными вещами. Например, многие искренне уверены, что я живу в Кейсарии, в огромной вилле, и, наверное, ещё держу большую яхту где-нибудь в марине.

Честно говоря, каждый раз улыбаюсь, когда слышу подобное.

Реальность гораздо проще.

Я живу значительно скромнее и никогда не считал, что счастье измеряется количеством квадратных метров или длиной яхты. Мне этого никогда особенно не хотелось.

Наверное, одна из самых важных вещей, которым меня научила жизнь, — умение радоваться мелочам. Хорошему разговору, удачному концерту, встрече с друзьями, семейному вечеру.

И если человек умеет быть счастливым благодаря таким вещам, ему уже не так важно, что думают окружающие.

«Я умею быть счастливым даже от маленьких вещей.»

Три песни, которые хочется оставить после себя

— Если бы вам разрешили поставить в эфир всего три песни, которые останутся в истории, какие бы вы выбрали?

— Наверное, многие ожидают, что сейчас я назову мировую классику.

Но нет.

Я бы выбрал три собственные песни.

Не потому, что считаю их лучше других.

Просто именно в них я вложил себя.

Первая — моя визитная карточка.

Вторая — песня, посвящённая маме.

И третья — композиция о последнем дне войны, которую мне разрешил написать Никита Высоцкий, сын Владимира Высоцкого.

Для меня это не просто песни.

Это мои мысли, мои переживания и моя благодарность жизни.

Если после меня что-то останется, пусть это будут именно они.

Человек, которого он мечтает встретить

— Если бы можно было пригласить в студию любого человека — живого или ушедшего, — кто бы это был?

— Без всяких сомнений — Адриано Челентано.

Для меня он всегда был гораздо большим, чем певец.

Это человек, который сумел создать собственный стиль и никогда не пытался быть похожим на кого-то другого.

Меня восхищает буквально всё: его голос, пластика, чувство юмора, актёрская игра, музыкальная интуиция.

И особенно то, как он выдерживал колоссальное давление и критику, оставаясь самим собой.

Я даже помню фотографию, где мне лет двенадцать. На ней я специально надел кепку и попытался повторить знаменитую фотографию Челентано.

Наверное, уже тогда всё было понятно.

Если бы такая встреча состоялась, я бы задал ему всего два вопроса.

Почему он так боится летать самолётом?

И почему за всю свою карьеру так ни разу и не приехал выступить в Израиль?

Военное училище как главная ошибка... и главная удача

— Есть ли в вашей жизни решение, которое сначала казалось ошибкой, а потом стало одним из самых правильных?

— Думаю, таким решением было поступление в военное училище.

В детстве я был очень творческим человеком.

Играл в вокально-инструментальном ансамбле, занимался музыкой и всерьёз собирался поступать в театральное училище.

Но мой дядя, который тогда был ректором Ждановского металлургического института, убедил меня выбрать военную профессию.

Он говорил очень рациональные вещи.

Стабильность.

Зарплата.

Жильё.

Будущее.

Я его послушал.

И, признаюсь честно, первый год был невероятно тяжёлым.

Тогда мне казалось, что я совершил ошибку.

Но сегодня понимаю: именно офицерская школа стала одним из главных фундаментом моей жизни.

Она научила меня дисциплине.

Научила принимать решения.

Научила отвечать за них.

Научила организовывать не только работу, но и собственную жизнь.

Позже именно это помогло мне пройти первые годы в Израиле.

Помогло, когда я стал руководителем.

Сегодня под моим руководством работают более тридцати человек, и я каждый день убеждаюсь: уроки, полученные ещё в молодости, продолжают работать спустя десятилетия.

Иногда жизнь оказывается мудрее наших собственных планов.

«Некоторые решения становятся правильными только через много лет.»

«Опаснее не интернет. Опаснее то, что мы перестали думать»

— Что сегодня опаснее для общества: тишина, ложь или бесконечный информационный шум?

— Если честно, я бы выбрал другой ответ.

Мне кажется, сегодня самая большая опасность — это мы сами.

Общество становится всё более эмоциональным, нетерпеливым и, что самое тревожное, всё менее ответственным. Интернет дал людям невероятные возможности. Но вместе с этим он дал возможность практически безнаказанно разрушать чужие жизни.

Сегодня за несколько часов можно создать человеку репутацию, а можно её уничтожить. Можно запустить слух, который никогда не был правдой. Можно заставить тысячи людей поверить в то, чего никогда не происходило.

И самое страшное даже не это.

Самое страшное — что огромное количество людей перестало проверять информацию. Перестало задавать вопросы. Перестало сомневаться.

Мы слишком часто готовы принимать первое, что увидели на экране телефона, за истину.

Как человек, который много лет работает в средствах массовой информации, я особенно остро чувствую эту ответственность.

Каждое слово может изменить чьё-то мнение.

Каждое слово может помочь.

Но каждое слово может и разрушить.

Поэтому я стараюсь помнить об ответственности каждый раз, когда включается красная лампочка в студии.

«Сегодня важно не только иметь право говорить. Важно понимать цену каждого сказанного слова.»

Можно ли изменить жизнь хотя бы одного человека?

— Если бы завтра вам предложили отказаться от музыки, радио и телевидения, но взамен дали возможность изменить жизнь одного человека к лучшему, вы бы согласились?

— Да.

Не раздумывая.

Потому что нет ничего ценнее, чем сделать чью-то жизнь немного светлее.

Но я бы попросил только об одном.

Разрешите мне делать это теми инструментами, которые я уже умею использовать.

Музыкой.

Радио.

Телевидением.

Наверное, именно этим я занимаюсь уже много лет.

Каждый концерт для меня — это не просто песни.

Это разговор.

Иногда философский.

Иногда весёлый.

Иногда очень личный.

Но почти всегда он заканчивается одной мыслью: человек должен беречь себя.

Беречь своё здоровье.

Беречь близких.

Учиться жить долго.

Учиться жить счастливо.

Если после концерта кто-то выходит из зала с желанием изменить свою жизнь к лучшему — значит, всё было не зря.

Наверное, именно ради этого и стоит выходить на сцену.

Фраза, которую он хотел бы оставить будущему

— Представьте, что через сто лет кто-то случайно найдёт запись вашего голоса. Какую одну фразу вы бы оставили человеку будущего?

Влад ненадолго задумывается.

А потом отвечает очень спокойно.

Без пафоса.

Без желания произнести что-то «историческое».

— Я бы сказал так…

Помните: жизнь даётся только один раз. Другого шанса не будет.

Поэтому, если сегодня что-то идёт не так…

Дышите глубже.

Это всего лишь плохой день.

Это не плохая жизнь.

Мысли «ПО • ДРУГОМУ»

Есть интервью, после которых остаются факты. Есть интервью, после которых остаются цитаты. А бывают разговоры, после которых остаётся ощущение встречи с человеком.

За десятилетия в эфире Влад Зерницкий научился самому сложному — не только говорить, но и слышать. Возможно, именно поэтому его ответы редко похожи на заготовленные реплики. В них нет желания понравиться любой ценой, нет стремления произвести впечатление. Есть другое — уважение к слушателю, к слову и к собственной ответственности за сказанное.

Наверное, именно так и рождается доверие. Не в студии, не на сцене и не у микрофона. Оно рождается в человеке.

И, пожалуй, одна фраза из этого разговора лучше всего объясняет самого Влада Зерницкого: «Это всего лишь плохой день. Это не плохая жизнь.»

Информация о материале

Сергей Гончарук

Интервью

01 июля 2026

Майя Маушкен: «Сейчас умение промолчать требует не меньшей ответственности, чем умение говорить»

10 вопросов для интервью «ПО • ДРУГОМУ»

Майя Маушкен — человек, которого трудно уместить в одно определение. Кто-то называет её OSINT-исследовательницей, кто-то — блогером, кто-то — журналисткой, кто-то — общественным голосом, помогающим русскоязычной аудитории разобраться в том, что происходит вокруг Израиля, Газы, пропаганды и информационной войны.

Сама Майя относится к ярлыкам осторожно. Ей ближе другое определение — «гид по Газе». Не потому, что это красиво звучит, а потому, что точнее описывает её работу: объяснять сложное, показывать контекст, отделять факт от эмоционального шума и возвращать людям ощущение, что они не одиноки в своей тревоге.

В этом интервью мы говорим с Майей не только о политике и публичной позиции. Мы говорим о языке, ответственности, Израиле как живой стране, гиюре, общине, благодарности, усталости, соседской собаке, редиске и том самом моменте, когда человек решает: молчать было бы проще, но всё-таки надо говорить.

Майя, у вас есть редкое качество — говорить о сложных вещах спокойно, но не холодно. Это врождённое умение или результат внутренней дисциплины? В какой момент вы поняли, что эмоцию можно не подавлять, а превращать в ясную мысль?

Во-первых, я очень много работала со словом. Мне вообще повезло: у меня довольно хорошо развит дар убеждения. Наверное, в какой-то момент я осознала, что это и есть моя суперсила.

Во-вторых, эмоции никуда не исчезают. Я в первую очередь женщина, а у нас ещё и гормональные изменения отражаются на поведении.

Но если эмоцию не подавлять, а превращать в понятную, логичную мысль, она начинает работать. Именно поэтому я стараюсь не давить в себе чувства, а продышаться и звучать логично. Так выходит гораздо эффективнее.

Вокруг Израиля сегодня слишком много громких голосов — обвиняющих, защищающих, требующих немедленной позиции. А что для вас лично значит быть рядом с Израилем не лозунгом, а делом?

Для меня есть два принципа, которые я постоянно держу в голове: Ahavat Israel и арвут. Любовь к народу и ответственность друг за друга.

Израиль — это мои соседи в миклате, с которыми мы вместе переживаем сирены.

Израиль — это Шаббат у соседей, где сын, вернувшийся со службы, расспрашивает меня о том, что я делаю, говорит мне спасибо, а я говорю спасибо ему.

Израиль — это Шаббат в Хевроне, где Нехама и Давид Бен Гиршон за ужином рассказывают не о политике, а о том, как используют личинок специальных мух, чтобы спасать людей от ампутации. Просто вдумайтесь в это. Люди посвящают свою жизнь тому, чтобы сохранить другому человеку руку или ногу. Вот такой разговор за шаббатним столом.

Наверное, поэтому мне сложно воспринимать Израиль как абстрактное государство. Для меня Израиль — это люди. Люди, которые каждый день несут ответственность друг за друга. Именно так Ahavat Israel и арвут становятся образом жизни.

Есть люди, которые любят Израиль на расстоянии — через идею, символ, флаг, историческую справедливость. А есть те, кто сталкивается с Израилем настоящим: бюрократичным, резким, живым, уставшим, иногда неблагодарным. Какой Израиль вы узнали ближе всего?

Мне кажется, сила Израиля именно в том, что он настоящий.

Он может за один день провести тебя от полного ужаса до абсолютного счастья. Здесь очень непросто жить в эмоциональном плане. Но при всём этом в Израиле ты никогда не останешься один на один со своей проблемой.

Поэтому для меня Израиль — в первую очередь живой и небезразличный.

Тема гиюра — очень личная и одновременно общественная. Если вы готовы об этом говорить: что в этом пути оказалось самым неожиданным — не в религиозном, а в человеческом смысле? Где заканчивается формальная процедура и начинается настоящая внутренняя перемена?

Во-первых, иудаизм — это действительно этноконфессиональная религия. Иудаизм вообще не миссионерская религия: тебя никто не собирается привлекать.

Поэтому мы начали путь с Бней Ноах. Это неевреи в иудаизме, и такой этап очень здорово позволяет трезво себя оценивать на пути к гиюру и правильно «дозревать».

Во-вторых, нужно найти общину, где тебе будет комфортно. У нашей семьи, например, есть свои границы комфорта. Это религиозно-сионистская община — то, что принято ассоциировать с «вязаными кипами».

Нам близка идея, что глубокая вера в Бога сочетается с пониманием ответственности за общество, государство и людей вокруг.

Чем дольше ты живёшь внутри общины, тем сильнее в тебе начинает вырабатываться ответственность друг за друга.

Недавно мы, к сожалению, впервые сидели шиву. Ты видишь, как люди приходят побыть рядом с семьёй и помочь пережить утрату. Понимаешь, что многие вещи, о которых раньше читал в книгах, здесь существуют не как традиция ради традиции, а как живая культура взаимной поддержки.

Тогда ты и понимаешь, что в тебе что-то меняется.

Часто говорят: “Израиль — страна, которая проверяет человека на прочность”. А вас Израиль больше проверял, принимал, воспитывал или спорил с вами?

Он нам помогал. Нам действительно очень повезло с людьми.

Когда мы только приехали, Эстер Рейзер и Пинхас Полонский буквально взяли нас за руку и познакомили с общиной. И они оба сказали очень простую фразу, которую я до сих пор помню: «Единственное, чего мы хотим, — чтобы вы получали только хороший опыт».

Мы не были новыми репатриантами, и нам вообще никакой помощи не полагалось. Когда мы въехали в квартиру, выяснилось, что нам нужно буквально всё — от бытовых мелочей до мебели. В общине просто написали об этом.

Мы ездили забирать вещи, которые люди отдавали совершенно незнакомой семье. А параллельно знакомились с этими людьми, пили чай, разговаривали, нас приглашали на Шаббат.

Иногда происходили совершенно сюрреалистичные ситуации. Мы приезжаем за каким-нибудь стулом или чайником, а нам открывают дверь со словами: «Ой, а я вас знаю! Я на вас подписан/а».

Поэтому да, Израиль — страна, где незнакомые люди очень быстро становятся родными.

Есть ли у вас ощущение, что Израиль умеет благодарить людей, которые делают для него много — словом, вниманием, поддержкой, признанием? Или здесь действует другой закон: если ты что-то делаешь, делай это не ради благодарности?

Да. Но, наверное, я бы назвала это не благодарностью в привычном смысле, а ашгаха пратит — личным Божественным провидением.

У меня в жизни в Израиле слишком много таких совпадений, чтобы считать их случайностями. Каждый раз, когда кажется, что ситуация зашла в тупик, появляется человек, который знает ответ, открывает нужную дверь или просто оказывается рядом в нужный момент.

Здесь действует закон, который я считаю правильным — в силу своего характера и жизненного опыта: если ты что-то делаешь, вообще не стоит ждать аплодисментов или признания. Делай это потому, что считаешь правильным.

Благодарность приходит иначе. Через людей, которых ты встречаешь. Через абсолютно неожиданные повороты в жизни. Через ощущение, что тебя словно аккуратно ведут по этому пути, даже если ты сам ещё не понимаешь, куда он приведёт.

Например, у меня есть подписчики, которые готовы ехать час или даже два, чтобы попасть на мои выступления. Для меня это огромная честь и большая ответственность. После встречи я всегда стараюсь уделить время каждому, поговорить и поблагодарить.

Это один из моих важных принципов: блогера делает аудитория.

Когда-то главный раввин Астаны Шмуэль Карнаух сказал мне фразу, которую я очень хорошо запомнила: «Никогда не пренебрегай брахой самого простого еврея».

Я искренне считаю: никогда нельзя пренебрегать своей аудиторией. Даже когда ты смертельно устал, нужно фотографироваться, разговаривать и стараться уделить человеку время.

Ваша публичная позиция может вызывать поддержку, раздражение, споры, ожидания. Как вы отделяете живую ответственность от чужих требований? Где проходит граница между “я должна высказаться” и “я не обязана становиться частью чужого информационного сценария”?

На самом деле моя публичная позиция очень простая.

Я крайне нетолерантна к терроризму. Для меня не существует «правильного» или «неправильного» терроризма, а также того, что называют «непропорциональным ответом».

Если человек убивает мирных жителей, берёт заложников или считает это допустимым способом достижения политических целей — для меня это красная линия.

Наверное, именно поэтому я очень осторожно отношусь к информационной повестке. Я не считаю, что обязана высказываться по каждому поводу только потому, что этого кто-то требует.

Если я понимаю, что меня пытаются втянуть в чужой информационный конфликт, использовать мои эмоции или мою аудиторию, я просто выхожу из коммуникации.

Я высказываюсь тогда, когда понимаю, что действительно могу добавить читателям контекст, проверить факты или объяснить то, что осталось за кадром.

Сейчас вообще умение промолчать требует не меньшей ответственности, чем умение говорить.

Поэтому я не чувствую себя обязанной соответствовать чужим ожиданиям. Я чувствую ответственность только за одно: чтобы то, что я всё-таки говорю публично, было максимально честным, проверенным и не работало на оправдание терроризма.

Мы живём в эпоху, когда человек всё чаще становится не личностью, а позицией: “за”, “против”, “свой”, “чужой”. Что помогает вам не превращать людей в набор политических ярлыков — даже когда вы с ними категорически не согласны?

Я вообще не люблю ярлыки.

Вот даже простой вопрос: чем я занимаюсь? Кто-то скажет, что я OSINT-исследователь. Кто-то — блогер. Кто-то — журналист. Кто-то — общественный деятель. И каждый из этих ярлыков сразу начинает тянуть за собой ворох ожиданий.

Если ты OSINT-исследователь, тебе говорят: «Недостаточно глубины». Если журналист — «Где стандарты редакции?» — и так далее.

Именно поэтому я когда-то очень абстрактно описала себя как «гид по Газе». Мне вообще не важно, как называется моя деятельность. Для меня важнее, что я помогаю людям разобраться в том, что происходит по ту сторону.

Если убрать политику, конфликты и громкие темы, какая вы в обычной жизни? Что вы читаете, что слушаете, что готовите, куда идёте, когда нужно снова почувствовать себя не функцией, а живым человеком?

Вообще, я не функция. Я вполне себе живой человек.

Да, я адский интроверт. И, наверное, поэтому мне не нужно очень много людей, чтобы чувствовать себя счастливой.

У меня есть любимый и совершенно потрясающий муж. Мне с ним интересно буквально всё — от серьёзных разговоров до каких-то абсолютно дурацких шуток. И, наверное, именно рядом с ним я лучше всего отдыхаю от любой публичности.

В быту мы вообще очень предсказуемые люди. Я обычно готовлю один и тот же набор блюд до тех пор, пока он нам не надоест.

А ещё я обожаю чесать пузико соседской собаке. И вообще очень люблю вечером зайти к соседям просто поболтать.

Вот буквально вчера помогала соседке чистить редиску.

Поэтому да, я живой человек. И не каждый день провожу за компьютером по 17 часов.

Представьте, что через несколько лет вы оглядываетесь на этот период своей жизни. За что вам хотелось бы себя поблагодарить — не громко, без пафоса, просто честно? И какой след вам важно оставить после себя: в Израиле, в людях, в разговоре, который вы ведёте?

Наверное, я бы сказала себе спасибо за то, что не испугалась.

У меня довольно специфическая внешность. Я прекрасно понимала, что в интернете обязательно будут обсуждать не только мои мысли, но и то, как я выгляжу. И, честно говоря, какое-то время именно это меня останавливало.

Но потом я поняла, что было бы очень обидно промолчать только потому, что кто-то однажды решит оценивать не мои аргументы, а моё лицо.

И я очень рада, что всё-таки начала говорить.

А потом произошло то, чего я совершенно не ожидала. Мне начали писать израильтяне. Они писали, что мои видео помогали им пережить очень тяжёлые дни. Что после моих роликов появлялось ощущение: «Я не один». Что кто-то ещё видит происходящее так же, как они.

Если в самый тяжёлый момент человек перестал чувствовать себя одиноким, значит, ты сделал что-то действительно важное.

Информация о материале

Сергей Гончарук

Интервью

27 июня 2026

Андрей Попов: «Мне нравится самому создавать миры или мирки»
10 вопросов художнику для интервью «ПО • ДРУГОМУ»

Андрей Попов — художник-карикатурист, иллюстратор и живописец, мастер визуальной метафоры и человек, у которого смешное почти никогда не бывает просто смешным. В его работах есть нежность, ирония, одиночество, абсурд, маленькое счастье и тот особый взгляд на человека, который не разоблачает, а скорее подсвечивает.

После разговора с Андреем в нашем подкасте мы решили продолжить знакомство уже в текстовом формате и задали ему десять вопросов — не только о рисунках, персонажах и художественной оптике, но и о музыке, книгах, еде, Хайфе, Израиле и внутреннем автопортрете.

Получился разговор не столько о профессии, сколько о способе видеть мир. О том, как рождаются образы, почему музыка, способная довести до слёз, может открыть «портал» к смешному, и почему человек с чемоданом и кот у моря — возможно, одна из самых точных форм жизни.

1. Андрей, у вас есть редкое качество: вы рисуете смешное так, что за ним почти всегда прячется нежность.
   А в обычной жизни вы больше человек смеха, наблюдения, молчания или внезапной грусти?

Можно подсыпать ещё разных качеств. Наверное, мой психологический портрет лучше составили бы люди, которые общаются со мной, хотя не уверен, что он бы у всех получился одинаковым.)) Могу сказать, что я человек эмоциональный, как и многие художники, наверное, но с некоторыми эмоциями борюсь и не всегда побеждаю. Для художника важно умение не терять открытого, любопытного взгляда на жизнь, на людей, несмотря на разочарования и жизненный опыт. Я пытаюсь держать этот баланс.

2. Ваши работы часто выглядят как маленькие притчи без морали.
   Есть ли у вас сюжет, который вы долго носите в голове, но всё никак не можете нарисовать?

Я не могу долго вынашивать сюжет. Если я поймал идею, то мне нужно как можно скорее выразить её на бумаге. Я в этом смысле нетерпелив. Если же такого позыва сразу не возникает, то чаще всего эта идея не стоит воплощения. У меня так.

3. Что вас быстрее всего цепляет в человеке: лицо, походка, жест, нелепость, интонация, пауза?
   С чего вообще начинается будущий персонаж Андрея Попова?

Все перечисленные качества могут сложиться в одно понятие — харизма. Она цепляет, как и всех. Но как художнику мне не нужен реальный персонаж, он рождается у меня в голове, я не наблюдатель, не скетчист (не умаляю этого жанра, он бывает прекрасен), просто мне нравится самому создавать миры или мирки, наделяя их нужными мне свойствами и качествами.

4. Представим ваш идеальный день в Хайфе.
   Где вы просыпаетесь, что видите из окна, куда идёте, что пьёте, кого встречаете — и в какой момент появляется первая картинка?

Идеальный день... это когда я вскакиваю и бегу смотреть, что я нарисовал на холсте за вчерашний вечер, и нарисованное мне нравится. Желание продолжить немедленно отодвигает на задний план состав завтрака, и погоду за окном, и т. д. Сюжет картины, я бы назвал это идеей, рождается вне зависимости от времени суток.

5. Что вы сейчас слушаете?
   Музыка для вас — фон, топливо, способ поймать настроение или отдельная комната, куда можно уйти от мира?

Музыка для меня... ну да, наверное, можно сказать, способ поймать настроение, рабочее настроение. Часто слушаю саундтреки к фильмам, каверы к ним, но есть странность: бодрые, весёлые мелодии не вызывают у меня вдохновения в этот момент. Музыка, способная довести до слёз, открывает какой-то «портал», ты становишься чувствительнее, эмоционально разбалансированнее, и вдруг в этот момент приходят неожиданные, ироничные и даже смешные ходы.

6. Какие книги сейчас лежат рядом с вами — на столе, у кровати, в телефоне, в памяти?
   Вы читаете как художник, как человек, который ищет сюжет, или просто как читатель, которому иногда хочется, чтобы его оставили в покое?

Раскрою свою профессиональную тайну: я не могу много читать. В детстве читал, да, но сейчас проблема в том, что, зачитываясь какой-либо книгой или засматриваясь сериалом, ты начинаешь жить фантазиями другого автора, сопереживать его героям и тем самым вытесняешь свои фантазии, перегружаешь голову чужими файлами. Может, это странно, но у меня так устроено. Поэтому у меня на столе книга, которую мы создали с моим 13-летним учеником в студии, одним из группы. Он придумал персонажа, текст, проиллюстрировал. Я помог, подсказал, и вышла книга, настоящая книга. Я перечитываю, радуюсь качеству «продукта». Это в рамках курса «Моя книга», который я веду в студии. Вообще, как карикатурист, это одно из моих направлений: я люблю сконцентрированную мысль, пусть в коротком рассказе или короткометражном фильме. Это же большое мастерство — довести зрителя или читателя до катарсиса за короткое время или минимальными изобразительными средствами. Но детям без чтения нельзя, это факт.

7. У многих ваших героев есть вкус к маленькому счастью.
   А что для вас маленькое счастье в еде? Что вы любите готовить, что любите есть, и есть ли блюдо, которое можно было бы назвать вашим автопортретом?

Да, вы верно подметили, есть такое понятие — маленькое счастье. Оно в мелочах, в мимолётном прикосновении близкого человека, в восторге от увиденного вида из окна самолёта, в дыхании моря... этот гедонистический список можно продолжать бесконечно. Да, еда тоже может приносить настроение. Я родился в Ташкенте и некоторое время там прожил, поэтому приготовление плова не выглядит для меня чем-то сложным. Но в вопросе еды, в контру ответу о чтении, я скорее потребитель, чем создатель. Если в одном обеде, как в одном портрете, можно было бы отведать шашлык, арбуз, пирожное «Картошку» и хороший виски, то мой портрет был бы полным.

8. Коты, чудаки, мечтатели, влюблённые — в ваших работах они выглядят почти как отдельный народ.
   Кого из них вам легче всего понять, а кто до сих пор сопротивляется и не даёт себя разгадать?

Так как, повторюсь, эти образы создаю я сам, наделяя их чем-то человеческим, метафоричным, поэтому для меня нет загадочного «народа». Загадка для меня — когда люди считывают именно полутона настроения в твоих работах, читают глубоко идею. Это всегда для меня маленькое чудо и большое удовольствие. Я никогда не рисую в плохом настроении и радуюсь, если это передаётся через мои работы.

9. Вы переехали в Израиль, и это не просто смена адреса, а смена света, языка, воздуха, ритма.
   Что из израильской повседневности уже стало частью вашего внутреннего альбома?

Это яркий израильский коктейль из внутренней, эмоциональной свободы, дольки пофигизма, приступов счастья, горсти гордости, но и понимания хрупкости сегодняшнего мира, приправленного обычными персональными, житейскими сложностями.

10. Допустим, вам нужно нарисовать самого себя не портретом, а метафорой.
    Что это будет: человек с чемоданом, кот у моря, офицер с кисточкой, художник на кухне, летающая яичница — или что-то совсем другое?

Если объединить два персонажа — человек с чемоданом и кот у моря, — то это будет близкая ко мне форма жизни.

Смотреть: выпуск подкаста с Андреем Поповым на YouTube-канале «ПО • ДРУГОМУ».

Читать: авторские материалы в разделе «Блогиум».

Информация о материале

Андрей Малец

Интервью

24 июня 2026

Интервью для «ПО•ДРУГОМУ»

Алекс Тарн — писатель, публицист, давний друг нашего медиапроекта и человек с редким литературным слухом: он умеет говорить о сложном без позы, о личном — без сентиментальности, о читателе — без заискивания.

В его биографии есть Дальний Восток, Петербург, знаменитая физико-математическая школа, ЛИТМО, эмиграция, Израиль, Самария, газетная публицистика и большая проза. Но за всеми этими пунктами стоит не просто биография автора, а опыт человека, который давно и внимательно смотрит на мир — иногда с иронией, иногда с жесткостью, но почти всегда с той самой внутренней свободой, без которой литература быстро превращается в декоративное письмо.

Для сайта «ПО•ДРУГОМУ» Алекс Тарн ответил на наши вопросы — о музыке и тишине, жанрах и читателях, компьютерной клавиатуре, негативных отзывах, писательской работе и том странном состоянии, когда писатель не пишет.

Пишете ли вы под музыку? Какая ваша любимая?

Нет, пишу я в тишине — насколько это возможно. Любой шум мешает. Дело в том, что у текста есть собственный ритм, и посторонние звуки — особенно музыка — сбивают с этого ритма. Музыка бывает полезна, когда обдумываешь определенную сцену или представляешь себе те или иные ощущения персонажа, — тогда музыка способна помочь созданию нужного настроения.

Если припоминать, то для меня такими помощниками бывали песни на идише, а также аргентинские танго, португальские фаду и близкая к ним бразильская музыка: Дориваль Каимми, Сезария Эвора.

Что касается моих музыкальных вкусов, то они традиционны. Если говорить о классике, то это много Баха и немного Моцарта, а потом, минуя романтиков и прочих Вагнеров, — Рахманинов и Шостакович. Слушаю оперную музыку Верди и Пуччини в исполнении столь же великих певцов. Но именно и только великих: Паваротти, Каллас и никак не меньше — под других засыпаю.

Вне классики я застрял в 70-х и 80-х годах. Битлы, Deep Purple, одиночные хиты других известных групп. Люблю израильскую эстраду — во всем ее многообразии: от Зоара Аргова и Боаза Шараби до Шломо Арци и Хавы Альберштейн. Восхищаюсь творчеством Наоми Шемер. В общем, всего понемногу и без фанатизма.

Если бы у вас была возможность написать книгу другого жанра, какой бы это был жанр?

Ну почему же «если бы»? У меня всегда была и есть такая возможность, и я ею постоянно пользуюсь. Жанр — это всего лишь рамка, куда можно вставить все, что угодно.

У меня есть детективы и триллеры, есть сатирическая проза, есть притчи, есть романы «женские», авантюрные и исторические, есть семейные саги, есть реализм и мистика, есть альтернативная история и антиутопии. А, к примеру, роман «Облордоз» состоит из четырех связанных между собой повестей, каждая из которых написана в своем, отличном от других жанре.

Какой жанр книг вам больше всего нравится? Почему?

Мне кажется, я уже ответил на этот вопрос, сказав, что жанр — это рамка, не более того. К тому же писатель не обязан непременно следовать неким «законам жанра».

Эти так называемые «законы» — попросту дурновкусие, изобретение литературных критиков, идущее от запросов издателей и продавцов, — а те, в свою очередь, ориентируются на запросы невзыскательной публики. Знаете, подавляющему большинству людей, которые полощут взгляд в книжных страницах, нужно чего попроще. Столкнувшись с чем-то не совсем привычным, они испытывают недоумение, переходящее в гнев.

Мне нравится просто хорошая проза — любого жанра.

Признаки хорошей прозы для меня таковы: крепкий сюжет, интересные персонажи, отчетливая интонация автора, четкие формулировки, хорошо ощутимая атмосфера и ритм, благодаря которому фразы не висят по отдельности, а цепляются друг за друга, соответствующие всему этому оригинальные образы и, главное, месседж.

В любом тексте должен быть месседж. Это значит, что на вопрос «О чем этот текст?» можно ответить ровно одним предложением. Оно может быть коротким или длинным, простым или сложносочиненным — но непременно одним-единственным. Знаю, что многие любители бессодержательной зауми со мной не согласятся. Имеют право.

Обращаются ли к вам ваши читатели? Что они говорят?

Конечно, я, как и другие писатели, получаю отзывы и письма, на которые непременно отвечаю. Что говорят? Как правило, хорошее — просто потому, что те, кому не понравилось, не утруждают себя письмом. Просто отбрасывают книгу, и всё тут.

Но те, кто нашел в моей книге что-то созвучное себе, непременно берут еще одну — и еще, и еще. А потом с нетерпением ждут новой публикации, спрашивают: ну когда же, когда?

Не могу похвастаться миллионными или стотысячными тиражами — прежде всего потому, что проблематика моих книг далека от российского читателя, а массовый рынок русскоязычной прозы все-таки там. Но тем не менее жизнь одарила меня довольно устойчивым кругом именно «моих» читателей, и я благодарен ей за это.

Опишите своего идеального читателя.

Не знаю, как ответить на этот вопрос. Он похож на вопрос о любимом жанре. Давайте так: мой идеальный читатель — это тот, кто всегда ждет моей следующей книги. Думаю, это довольно точное описание.

Как вы справляетесь с негативными отзывами о вашей книге?

Принимаю их в расчет. Не в том смысле, что стараюсь «исправиться», — этого нет и в помине. А в том смысле, что лучше осознаю границы круга своих читателей. К примеру, вывод о моей несовместимости с российским книжным рынком сделан именно на основе негативной информации.

Кто ваш самый большой сторонник?

Мои внуки. Правда, они не читают и не говорят по-русски, но таких верных сторонников еще поискать!

Что вам больше нравится: печатать на компьютере или писать ручкой? Почему?

Слово «нравится» тут не подходит — просто потому, что я абсолютно отвык пользоваться ручкой и испытываю серьезные проблемы, даже когда надо надписывать свои книги для читателей. А уж накорябать больше абзаца и вовсе непосильная задача. Буквы не вырисовываются, рука уходит черт знает куда, получается что-то нечитабельное.

В общем, я пользуюсь только и исключительно компьютерной клавиатурой. Тут важна еще возможность вытягивания фразы оттуда, где она уже есть. Это как с глыбой, в которой уже заключена скульптура, — так что осталось просто обрубить лишнее.

Вот и фраза тоже есть где-то — и намного удобней вытягивать ее оттуда постепенно, как змею из норы. Вытаскивать, видя, как она появляется на экране: сначала голова, потом туловище и, наконец, хвост.

И часто оказывается, что к ней прицепилось что-то лишнее — кусок земли или трава, или вообще другая змея. Ну и приходится обрубать, чистить. Не представляю, как это делается без компьютерного редактора. То есть представляю, но это ж сколько черновиков надо перемарать…

Кто вы, когда не пишете?

Ну, это просто. Когда я не пишу, я представляю собой худший вид homo sapiens, который называется «писатель, который не пишет».

К счастью, помимо прозы у меня получается еще кое-что. К примеру, стихотворные переводы. Или публицистика. Или переработка прозы в театральную драму. Или подготовка заявки на киносценарий. Или занятия идишем. Или еще что-нибудь. Так что всегда есть чем себя занять в промежутках.

Какое вдохновение заставляет вас вставать с постели каждое утро?

Охо-хо… Вам-то до этого еще далеко, но смею вас уверить, что людей в моем возрасте заставляет вставать с постели вовсе не вдохновение.

Отрывки из книг Александра Тарна и его избранные рассказы можно послушать на нашем сайте в разделе «Слушать».