Майя Маушкен: «Сейчас умение промолчать требует не меньшей ответственности, чем умение говорить»
10 вопросов для интервью «ПО • ДРУГОМУ»
Майя Маушкен — человек, которого трудно уместить в одно определение. Кто-то называет её OSINT-исследовательницей, кто-то — блогером, кто-то — журналисткой, кто-то — общественным голосом, помогающим русскоязычной аудитории разобраться в том, что происходит вокруг Израиля, Газы, пропаганды и информационной войны.
Сама Майя относится к ярлыкам осторожно. Ей ближе другое определение — «гид по Газе». Не потому, что это красиво звучит, а потому, что точнее описывает её работу: объяснять сложное, показывать контекст, отделять факт от эмоционального шума и возвращать людям ощущение, что они не одиноки в своей тревоге.
В этом интервью мы говорим с Майей не только о политике и публичной позиции. Мы говорим о языке, ответственности, Израиле как живой стране, гиюре, общине, благодарности, усталости, соседской собаке, редиске и том самом моменте, когда человек решает: молчать было бы проще, но всё-таки надо говорить.
Майя, у вас есть редкое качество — говорить о сложных вещах спокойно, но не холодно. Это врождённое умение или результат внутренней дисциплины? В какой момент вы поняли, что эмоцию можно не подавлять, а превращать в ясную мысль?
Во-первых, я очень много работала со словом. Мне вообще повезло: у меня довольно хорошо развит дар убеждения. Наверное, в какой-то момент я осознала, что это и есть моя суперсила.
Во-вторых, эмоции никуда не исчезают. Я в первую очередь женщина, а у нас ещё и гормональные изменения отражаются на поведении.
Но если эмоцию не подавлять, а превращать в понятную, логичную мысль, она начинает работать. Именно поэтому я стараюсь не давить в себе чувства, а продышаться и звучать логично. Так выходит гораздо эффективнее.
Вокруг Израиля сегодня слишком много громких голосов — обвиняющих, защищающих, требующих немедленной позиции. А что для вас лично значит быть рядом с Израилем не лозунгом, а делом?
Для меня есть два принципа, которые я постоянно держу в голове: Ahavat Israel и арвут. Любовь к народу и ответственность друг за друга.
Израиль — это мои соседи в миклате, с которыми мы вместе переживаем сирены.
Израиль — это Шаббат у соседей, где сын, вернувшийся со службы, расспрашивает меня о том, что я делаю, говорит мне спасибо, а я говорю спасибо ему.
Израиль — это Шаббат в Хевроне, где Нехама и Давид Бен Гиршон за ужином рассказывают не о политике, а о том, как используют личинок специальных мух, чтобы спасать людей от ампутации. Просто вдумайтесь в это. Люди посвящают свою жизнь тому, чтобы сохранить другому человеку руку или ногу. Вот такой разговор за шаббатним столом.
Наверное, поэтому мне сложно воспринимать Израиль как абстрактное государство. Для меня Израиль — это люди. Люди, которые каждый день несут ответственность друг за друга. Именно так Ahavat Israel и арвут становятся образом жизни.
Есть люди, которые любят Израиль на расстоянии — через идею, символ, флаг, историческую справедливость. А есть те, кто сталкивается с Израилем настоящим: бюрократичным, резким, живым, уставшим, иногда неблагодарным. Какой Израиль вы узнали ближе всего?
Мне кажется, сила Израиля именно в том, что он настоящий.
Он может за один день провести тебя от полного ужаса до абсолютного счастья. Здесь очень непросто жить в эмоциональном плане. Но при всём этом в Израиле ты никогда не останешься один на один со своей проблемой.
Поэтому для меня Израиль — в первую очередь живой и небезразличный.
Тема гиюра — очень личная и одновременно общественная. Если вы готовы об этом говорить: что в этом пути оказалось самым неожиданным — не в религиозном, а в человеческом смысле? Где заканчивается формальная процедура и начинается настоящая внутренняя перемена?
Во-первых, иудаизм — это действительно этноконфессиональная религия. Иудаизм вообще не миссионерская религия: тебя никто не собирается привлекать.
Поэтому мы начали путь с Бней Ноах. Это неевреи в иудаизме, и такой этап очень здорово позволяет трезво себя оценивать на пути к гиюру и правильно «дозревать».
Во-вторых, нужно найти общину, где тебе будет комфортно. У нашей семьи, например, есть свои границы комфорта. Это религиозно-сионистская община — то, что принято ассоциировать с «вязаными кипами».
Нам близка идея, что глубокая вера в Бога сочетается с пониманием ответственности за общество, государство и людей вокруг.
Чем дольше ты живёшь внутри общины, тем сильнее в тебе начинает вырабатываться ответственность друг за друга.
Недавно мы, к сожалению, впервые сидели шиву. Ты видишь, как люди приходят побыть рядом с семьёй и помочь пережить утрату. Понимаешь, что многие вещи, о которых раньше читал в книгах, здесь существуют не как традиция ради традиции, а как живая культура взаимной поддержки.
Тогда ты и понимаешь, что в тебе что-то меняется.
Часто говорят: “Израиль — страна, которая проверяет человека на прочность”. А вас Израиль больше проверял, принимал, воспитывал или спорил с вами?
Он нам помогал. Нам действительно очень повезло с людьми.
Когда мы только приехали, Эстер Рейзер и Пинхас Полонский буквально взяли нас за руку и познакомили с общиной. И они оба сказали очень простую фразу, которую я до сих пор помню: «Единственное, чего мы хотим, — чтобы вы получали только хороший опыт».
Мы не были новыми репатриантами, и нам вообще никакой помощи не полагалось. Когда мы въехали в квартиру, выяснилось, что нам нужно буквально всё — от бытовых мелочей до мебели. В общине просто написали об этом.
Мы ездили забирать вещи, которые люди отдавали совершенно незнакомой семье. А параллельно знакомились с этими людьми, пили чай, разговаривали, нас приглашали на Шаббат.
Иногда происходили совершенно сюрреалистичные ситуации. Мы приезжаем за каким-нибудь стулом или чайником, а нам открывают дверь со словами: «Ой, а я вас знаю! Я на вас подписан/а».
Поэтому да, Израиль — страна, где незнакомые люди очень быстро становятся родными.
Есть ли у вас ощущение, что Израиль умеет благодарить людей, которые делают для него много — словом, вниманием, поддержкой, признанием? Или здесь действует другой закон: если ты что-то делаешь, делай это не ради благодарности?
Да. Но, наверное, я бы назвала это не благодарностью в привычном смысле, а ашгаха пратит — личным Божественным провидением.
У меня в жизни в Израиле слишком много таких совпадений, чтобы считать их случайностями. Каждый раз, когда кажется, что ситуация зашла в тупик, появляется человек, который знает ответ, открывает нужную дверь или просто оказывается рядом в нужный момент.
Здесь действует закон, который я считаю правильным — в силу своего характера и жизненного опыта: если ты что-то делаешь, вообще не стоит ждать аплодисментов или признания. Делай это потому, что считаешь правильным.
Благодарность приходит иначе. Через людей, которых ты встречаешь. Через абсолютно неожиданные повороты в жизни. Через ощущение, что тебя словно аккуратно ведут по этому пути, даже если ты сам ещё не понимаешь, куда он приведёт.
Например, у меня есть подписчики, которые готовы ехать час или даже два, чтобы попасть на мои выступления. Для меня это огромная честь и большая ответственность. После встречи я всегда стараюсь уделить время каждому, поговорить и поблагодарить.
Это один из моих важных принципов: блогера делает аудитория.
Когда-то главный раввин Астаны Шмуэль Карнаух сказал мне фразу, которую я очень хорошо запомнила: «Никогда не пренебрегай брахой самого простого еврея».
Я искренне считаю: никогда нельзя пренебрегать своей аудиторией. Даже когда ты смертельно устал, нужно фотографироваться, разговаривать и стараться уделить человеку время.
Ваша публичная позиция может вызывать поддержку, раздражение, споры, ожидания. Как вы отделяете живую ответственность от чужих требований? Где проходит граница между “я должна высказаться” и “я не обязана становиться частью чужого информационного сценария”?
На самом деле моя публичная позиция очень простая.
Я крайне нетолерантна к терроризму. Для меня не существует «правильного» или «неправильного» терроризма, а также того, что называют «непропорциональным ответом».
Если человек убивает мирных жителей, берёт заложников или считает это допустимым способом достижения политических целей — для меня это красная линия.
Наверное, именно поэтому я очень осторожно отношусь к информационной повестке. Я не считаю, что обязана высказываться по каждому поводу только потому, что этого кто-то требует.
Если я понимаю, что меня пытаются втянуть в чужой информационный конфликт, использовать мои эмоции или мою аудиторию, я просто выхожу из коммуникации.
Я высказываюсь тогда, когда понимаю, что действительно могу добавить читателям контекст, проверить факты или объяснить то, что осталось за кадром.
Сейчас вообще умение промолчать требует не меньшей ответственности, чем умение говорить.
Поэтому я не чувствую себя обязанной соответствовать чужим ожиданиям. Я чувствую ответственность только за одно: чтобы то, что я всё-таки говорю публично, было максимально честным, проверенным и не работало на оправдание терроризма.
Мы живём в эпоху, когда человек всё чаще становится не личностью, а позицией: “за”, “против”, “свой”, “чужой”. Что помогает вам не превращать людей в набор политических ярлыков — даже когда вы с ними категорически не согласны?
Я вообще не люблю ярлыки.
Вот даже простой вопрос: чем я занимаюсь? Кто-то скажет, что я OSINT-исследователь. Кто-то — блогер. Кто-то — журналист. Кто-то — общественный деятель. И каждый из этих ярлыков сразу начинает тянуть за собой ворох ожиданий.
Если ты OSINT-исследователь, тебе говорят: «Недостаточно глубины». Если журналист — «Где стандарты редакции?» — и так далее.
Именно поэтому я когда-то очень абстрактно описала себя как «гид по Газе». Мне вообще не важно, как называется моя деятельность. Для меня важнее, что я помогаю людям разобраться в том, что происходит по ту сторону.
Если убрать политику, конфликты и громкие темы, какая вы в обычной жизни? Что вы читаете, что слушаете, что готовите, куда идёте, когда нужно снова почувствовать себя не функцией, а живым человеком?
Вообще, я не функция. Я вполне себе живой человек.
Да, я адский интроверт. И, наверное, поэтому мне не нужно очень много людей, чтобы чувствовать себя счастливой.
У меня есть любимый и совершенно потрясающий муж. Мне с ним интересно буквально всё — от серьёзных разговоров до каких-то абсолютно дурацких шуток. И, наверное, именно рядом с ним я лучше всего отдыхаю от любой публичности.
В быту мы вообще очень предсказуемые люди. Я обычно готовлю один и тот же набор блюд до тех пор, пока он нам не надоест.
А ещё я обожаю чесать пузико соседской собаке. И вообще очень люблю вечером зайти к соседям просто поболтать.
Вот буквально вчера помогала соседке чистить редиску.
Поэтому да, я живой человек. И не каждый день провожу за компьютером по 17 часов.
Представьте, что через несколько лет вы оглядываетесь на этот период своей жизни. За что вам хотелось бы себя поблагодарить — не громко, без пафоса, просто честно? И какой след вам важно оставить после себя: в Израиле, в людях, в разговоре, который вы ведёте?
Наверное, я бы сказала себе спасибо за то, что не испугалась.
У меня довольно специфическая внешность. Я прекрасно понимала, что в интернете обязательно будут обсуждать не только мои мысли, но и то, как я выгляжу. И, честно говоря, какое-то время именно это меня останавливало.
Но потом я поняла, что было бы очень обидно промолчать только потому, что кто-то однажды решит оценивать не мои аргументы, а моё лицо.
И я очень рада, что всё-таки начала говорить.
А потом произошло то, чего я совершенно не ожидала. Мне начали писать израильтяне. Они писали, что мои видео помогали им пережить очень тяжёлые дни. Что после моих роликов появлялось ощущение: «Я не один». Что кто-то ещё видит происходящее так же, как они.
Если в самый тяжёлый момент человек перестал чувствовать себя одиноким, значит, ты сделал что-то действительно важное.
