В предыдущем эпизоде цикла историко-философских заметок я писал, что обычная мудрость словно устраивает всех, она в сущности не меняется, и потому лишена поступательного развития. Мудрец везде и всегда приблизительно одинаков. Он как будто принципиально не выделяется, и потому с ним никто не вступает в спор. Философия же в культуре представлена совершенно иначе: своей заявкой на предельное знание, она тут же вызывает несогласие, порождает полемику, и потому – ее первый шаг это уже история. Этот момент в частности фиксируется университетским и научным знанием: простой, но при этом примечательный факт: изучается история философии и философия вообще, но не существует истории мудрости, поэтому нет соответствующей кафедры.
Мы уже говорили про начало философии как таковой, ознаменованное суждением Фалеса «Всё есть вода», но вот его первый последователь – Анаксимандр – выражает несогласие, утверждая, что «всё есть апейрон» (все есть беспредельное), а еще чуть позже Анаксимен, философствуя, исходит из того, что «всё есть воздух». Поспешу заверить, что речь вовсе не идет о простом переборе разных возможных вариантов, предлагая те или иные варианты первовещества в качестве первоначала сущего. Как бы ни казалось тому или иному человеку, философ вовсе не предлагает свое «мнение» по вопросу. Мнит как раз «простой человек», философия же задаёт иной ориентир тем, что вводит различие между мнением и знанием. И особенно важно, что формула философа необходимо должна быть обоснована, что и являет собой философский текст. Это тоже важное отличие от «обычной» мудрости, которая существует в афоризме, в ярком и емком высказывании, но не как развернутое изложение.
Конечно, в случае с древней философией мы не имеем текста, она сохранилась преимущественно во фрагментах, иногда даже в единичных. Но это нерадостное обстоятельство не отменяет сказанного: и «вода», и «апейрон», и «воздух» как философские идеи философски же обосновываются, хотя многое здесь приходится реконструировать ввиду отсутствия самих текстов.
Подчеркну сам факт возникновения истории философии, что во многом определяется особым уровнем восприятия истины, с новым отношением к ней. Анаксимандр, вступает в спор, но не отменяет сам принцип взыскания истинного знания, не умаляет находку Фалеса, не смеется над ним, как та старушка из историко-философского предания, упрекнувшая Фалеса в стремлении познать небеса, когда он не способен увидеть другой яму на земле. Анаксимандр, а затем Анаксимен со всей серьезностью и ответственностью принимают Суждение родоначальника философии, сохраняют его несущую конструкцию и логическую структуру, но при этом предлагают другое «имя» Истине. Это новое определение по-прежнему собирает разбросанное «всё» в единство, по-прежнему удерживает истину в фокусе. Но высказывается теперь другой философ, другое мыслящее бытие, другой человек, иначе выстраивающий отношение с Первоначалом. Так появляется история философии, история познания Истины.
