Нобель для Шолохова: скандал, Сартр и «Тихий Дон»
1 июня 1965 года Михаил Шолохов получил Нобелевскую премию по литературе за «Тихий Дон» — и сразу оказался в центре спора. Одни называли решение Шведской академии признанием великого эпоса о донском казачестве, другие видели в нём политический жест в сторону СССР. Но архивы показывают: кандидатуру Шолохова обсуждали годами, а за год до награды его имя стояло в шорт-листе рядом с Жан-Полем Сартром.
Нобелевские премии по литературе редко бывают просто литературой. Там всегда рядом ходят политика, обиды, вкусы эпохи, личные симпатии академиков и чья-то вечная уверенность, что «дали не тому». С Михаилом Шолоховым всё было именно так.
В 1965 году автору «Тихого Дона» присудили Нобелевскую премию по литературе — за художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время. Формулировка красивая, почти парадная. Но за ней стоял не только роман-эпопея, а целый клубок споров, ожиданий и старых литературных счетов.
После объявления имени лауреата часть западной прессы встретила решение Шведской академии с раздражением. Шолохова упрекали в близости к советской системе, а сам выбор называли политическим. Шведский публицист Улоф Лагеркранц, например, язвил, что с таким же успехом премию можно было бы вручить ЦК КПСС. Хлёстко. По-скандинавски холодно, но больно.
Однако версия о чистой политической конъюнктуре выглядит слишком удобной. Архивы Шведской академии показывают другую картину: Шолохов не возник в списках внезапно, как компромиссная фигура на плохом совещании. Его кандидатуру рассматривали годами. До получения премии он многократно номинировался, а в 1964 году оказался в коротком списке вместе с Жан-Полем Сартром и Уистеном Хью Оденом.
И вот тут появляется Сартр — человек, который умел превращать даже отказ от премии в философский жест.
В 1964 году французский писатель отказался от Нобелевской премии. Причины у него были свои: Сартр не хотел становиться «институцией» и не принимал официальных наград. Но в объяснениях прозвучал и упрёк в адрес Нобелевского комитета: мол, советскую литературу игнорируют, а Шолохова давно пора было отметить.
Ирония в том, что Сартр тогда не знал: его фамилия и фамилия Шолохова уже стояли рядом в шорт-листе. То есть Шведская академия не столько спешно реагировала на скандал, сколько продолжала внутренний разговор, который шёл давно.
Шолохов был фигурой неудобной. Для Запада — слишком советский. Для советской власти — удобный, признанный, «свой», в отличие от Бориса Пастернака, получившего Нобеля в 1958 году и вынужденного отказаться от награды под давлением. Для читателей — автор грандиозного «Тихого Дона», романа, вокруг которого десятилетиями спорили не только о художественной силе, но и об авторстве, политике, мифе, казачьем мире и цене исторической катастрофы.
И всё же в 1965 году Шведская академия выбрала именно его.
Не Набокова. Не Борхеса. Не Неруду. Не Ахматову, чью кандидатуру тоже обсуждали. А Шолохова — писателя, который создал один из самых масштабных русскоязычных эпосов XX века и при этом стал частью той самой советской официальности, от которой многих на Западе коробило.
Получилась премия с двойным дном. С одной стороны — признание большого романа, написанного о гражданской войне, разрушении старого мира и трагедии донского казачества. С другой — неизбежный политический шум, потому что в холодной войне даже литература редко оставалась просто литературой. Особенно русская. Особенно советская. Особенно после Пастернака.
Но, возможно, именно поэтому история с Нобелем Шолохова до сих пор так цепляет. Она не укладывается в простую схему «дали за талант» или «дали за политику». Там было и то, и другое, и ещё третье — усталость Европы от собственной культурной однобокости, желание признать советскую литературу, тяжесть «Тихого Дона», тень Пастернака, жест Сартра и холодный расчёт академиков.
Литературная премия, как оказалось, тоже может быть романом. Только без счастливого финала и с очень нервными рецензиями.
